“Глубже поверхности фактов” – так в свое время обозначил Марк Блок задачи “новой исторической науки”.  Знаменитый французский историк Жорж Дюби считал Марка Блока своим учителем. Книга Дюби "Время соборов. Искусство и общество. 980 – 1420"  (руccкий перевод – М. Ладомир, 2002) не была задумана как сугубо научный проект. В первоначальном варианте это были три самостоятельных эссе, которые Дюби написал по заказу известного издательства “Скира” для художественных альбомов серии “Искусство. Идеи. История”. Все три альбома вышли в Женеве в середине 60-х гг. под заглавиями “Юность западного христианского мира” , “Европа соборов” и “Основы нового гуманизма”.

Для издания 1976 года , осуществленного уже как книга издательством “Галлимар” (с него и был сделан русский перевод), Дюби объединил эти эссе и несколько переработал их, дабы придать изложению необходимое единство. (Видимо, при этом был добавлен раздел “Образы”, комментирующий по необходимости скромный изобразительный ряд, который и воспроизведен в русском издании.) .Русский перевод издан с предисловием и комментариями нашего замечательного медиевиста Д.Э.Харитоновича, что делает книгу доступной для достаточно широкого читателя, которому она, в сущности, и адресована. Впрочем, читателю этому придется изрядно потрудиться, о чем я еще скажу ниже.

Первое, что хочется сказать о русском Дюби – это просто порадоваться тому, что эту книгу успели издать на соросовские деньги. Мудрость “Анналов” стала нашим общекультурным достоянием не так давно, так что целые поколения филологов и будущих педагогов, прилежно читавших “по программе” средневековую литературу и нередко – в подлинниках, ничего не слышали ни о Марке Блоке, ни о Люсьене Февре, ни о Жаке Ле Гоффе, ни о Жорже Дюби.

Жорж Дюби (1919 – 1996) – в первую очередь историк, и уже в силу того, что он историк определенной направленности, он замечательно интересный историк искусства. Тем более интересный, что его предметом являются эпохи, когда статус искусства был совсем иным, нежели в Новое время. Собственно, об этом и написано “Время соборов”, а также книга Дюби “Святой Бернар: цистерцианское искусство” (1976), – насколько мне известно, у нас еще не переведенная.

Второе необходимое замечание – это острое ощущение нехватки зрительного ряда, не оставлявшее меня при чтении “Времени соборов”. Я склонна думать, что многие смыслы книги так и останутся условно-доступными большинству моих соотечественников, не имевших возможности видеть своими глазами ту предметную среду, на неосознанное “чувствование” которой книга Дюби  рассчитана. Ведь подобно тому, как в России трудно найти взрослого человека, который бы не видел золоченых или голубых маковок церквей и лампаду перед иконой, к западу от Буга трудно найти человека, который бы хоть раз не стоял под сводами готического собора, не видел романских арок монастырского двора или не взбирался по лестницам средневекового замка-дворца. Даже в сильно пострадавшей от ужасов Второй мировой войны Польше сохранилась так называемая “готика крестоносцев “ (например, в Торуни) и фантастическая смесь всех архитектурных стилей в Гданьске.

Что уж говорить о Праге и Южной Чехии! Чтобы понять , что имел в виду Сугерий, повелевший разрушить амвон, перекрывавший центральный неф собора в Сен-Дени, дабы на всю церковь изливался поток божественного света, надо, мне кажется, хоть раз оказаться самому внутри готического храма.

По счастливой прихоти судьбы мне 20 лет назад довелось побывать в знаменитой церкви Марии-Магдалины в Везле – одной из вершин романского искусства. Но только теперь, перечитывая Дюби, я смогла осмысленно “прочитать” скульптурные изображения на ее капителях, рассматривая купленный тогда буклет, как будто ожидавший наставника,. владеющего волшебным ключом к этому шифру.

Композиционно книга Дюби делится на три части. Первая – “Монастырь. 980-1130”– повествует, в основном, о романском искусстве, вторая – “Собор. 1130 –1280”– о возникновении и расцвете готики, третья – “Дворец. 1280 -1420”– об истоках светского искусства, появлении живописи и завершении эпохи Высокого Средневековья.

Стилистически Жорж Дюби пишет, как истинный француз – он искусный ритор, мастер сложных метафор, изысканных уподоблений, витиеватых периодов. Говоря о высоком, он чужд всякой аскезе стиля, так что текст местами напоминает причудливые извивы барокко. Структурно эта проза ближе всего к фуге, где в любой вариации так или иначе просвечивает основная тема – надо лишь терпеливо следовать за автором. (Видимо, эта текстура повествования побудила Д.Э.Харитоновича к столь масштабному использованию цитат из Дюби в предисловии к книге.)

Дюби ритмично то сужает, то расширяет охват анализируемых феноменов. Он повествует о войнах и торговле, бедности крестьян и отваге рыцарей, обычаях дарения и жертвованиях церкви, о паломничествах и ересях, об изменениях в структуре власти королей и герцогов, папства и епископата; о реформах монастырей, осуществленных “сверху”, и духовных импульсах снизу, приводивших к созданию монашеских орденов и конгрегаций.

В результате мы ясно отдаем себе отчет в следующем: искусство, как мы понимаем его сегодня – будь то архитектурное сооружение, памятник или картина – это принципиально иной духовный феномен, чем то, чем была, например, архитектура и скульптурные изображения для людей XI века.

Скульптуры Везле, галереи в цистерцианских монастырях, авиньонские фрески и витражи в соборе в Лане не заменяли неграмотным “простецам” Священное писание – они в известном смысле были им, разве что в иной материальной форме.

Подзаголовок книги – “Искусство и общество” – побуждает задуматься о том, что в своем желании отрешиться от вульгарно-социологического понимания искусства, силою навязанного целым поколениям наших соотечественников, мы склонны, размышляя об искусстве, вообще пренебрегать его социальностью. 

Демонстративно асоциальное искусство тоже социально.

А ярко выраженная социальная направленность искусства, которую в нашей истории репрезентируют, например, успешно третируемые нынче “передвижники”, сама по себе не делает их работы ни более, ни менее художественно ценными. Просто связи между искусством и обществом тем более сложны, чем сложнее организовано это общество. И это лишь одна строка  из послания Дюби потомкам.

Скажем несколько слов о самом издании книги, поскольку перед издателями стояла достаточно непростая задача: издать “Время соборов” как книгу для всех, а не как том из серии “Памятники исторической мысли”. И то обстоятельство, что Дюби тоже писал для всех, лишь усложняет дело, ибо русский перевод силою вещей попадает к совсем другому “широкому читателю”. Дело, таким образом, в том.что у французского (или английского, или немецкого) читателя не только иной житейский опыт, о чем я уже упоминала выше. У него иной культурный фон – “своими” являются другие тексты (в том числе – тексты библейские), а значит – другие имена, другие аллюзии и метафоры, другие скрытые цитаты. Получается, что нужен, помимо чисто языкового, межкультурный перевод. Но при таком подходе комментарий мог бы по объему сравниться с книгой! Так что не будем требовать невозможного. И все же...

Указатель имен, специально составленный издателями,  в подобных книгах действительно необходим. Но не менее необходимы были бы и историко-географические карты, позволяющие понять, почему в круг интересов Дюби входила, например, Каталония.

Отдельная тема – язык русского перевода. Что бы ни было написано во французском оригинале, невозможна фраза ”Грамматика более не открывала пути к словесности, но приобрела форму структурной лингвистики”  (с.170). Что такое “рациональная гармония, присоединяющая человека к творению” – очевидно, что по-русски просто необходимо добавить слово Божьему (с.179). Как надо понимать выражение “вплетенными в память или в полотно поэтической нереальности” (C.302)? Скорее всего, это буквализм – но русский язык достаточно изощрен, чтобы адекватно выразить тот же смысл: Дюби здесь имеет в виду характерные для культуры треченто четкие по рисунку изображения как реальных зверей, птиц или растений, так и существ или вещей воображаемых, диковинных.

Равным образом, нельзя сказать по-русски “Оно (искусство–- Р.Ф.) окружило персонажи понятиями деревьев, скал, построек и престолов “ (с.303) – хотя в оригинале, возможно, и написано нечто наподобие “отныне вокруг были уже не скалы, а концепты скал”. А речь то идет всего лишь о способах указания на место сценического действия, т.е на то, функцию чего сегодня выполняют театральные декорации – в описываемое время они были крайне скупыми.

Д.В.Сильвестров, которому мы обязаны русским переводом “Осени Средневековья” Й.Хейзинги, счел нужным объясниться с читателями, изложив свои принципы перевода в Приложении к книге, названном “Текст – и время”. Процитирую из него фрагмент, представляющийся мне принципиально важным.

“Назначение перевода – при всей его устремленности к оригиналу, при всей к нему “открытости”, близости – быть настолько иным, настолько самим собой, настолько отстоять от оригинала, чтобы сделать возможным диалог между культурами. Перевод должен отдалять нас от оригинала. Но именно на ту дистанцию, с которой иная культура воспринимается с наибольшей отчетливостью.” (Й.Хейзинга. Осень Средневековья. М., Наука, 1988, с. 463).

Я не мечтаю о том, чтобы  издать  Дюби тиражом 45 тыс., – таков был тираж упомянутого перевода книги Хейзинги. ( Кстати сказать, Хейзинга закончил свою книгу в 1919 году, как раз в год рождения Жоржа Дюби.). Но почему бы не помечтать о том, что найдутся средства, благодаря которым наши дети и внуки откроют “Время соборов” с картами, цветными иллюстрациями и схемами, позволяющими понять, что такое аркбутаны? Тогда они по-иному посмотрят и на цикл Моне “Соборы”, а история Средних веков для них перестанет быть “предметом”, который “сдают”, чтобы поскорее забыть.

Хорошо, конечно, что в книге есть хоть несколько иллюстраций.

Обсудить статью

См. также другие тексты автора:

• Культура повседневности
• «Просто жизнь» Сарры Владимировны Житомирской
• Бросая в воду камешки…
• Создавая время
• Загадка Печерина
• «Кто греков разделил на древних и на просто греков…»
• Двадцать лет спустя…
• Между красными и белыми, или за двадцать лет до Холокоста
• "Позорно, ничего не знача..."
• Обещание будущего: «…в какое время гонит обломки льда советский календарь»?