Староверы Нового Света

Мы продолжаем публикацию материалов «Части речи» - журнала издательства «Просвещение», посвященного гуманитарным предметам и их преподаванию в школе. Лингвист Ольга Ровнова и писатель Петр Алешковский побывали в старообрядческих общинах Уругвая и Аргентины. В статье они делятся своими впечатлениями от этой поездки.

Ольга Ровнова: Когда говорят о русском языке за рубежом, то прежде всего имеют в виду современный литературный вариант. Не все отдают себе отчет в том, что язык имеет две разновидности: литературную и диалектную. Когда мы учим или преподаем язык, то мы, естественно, преподаем первую его разновидность. Диалектный вариант — тот, на котором говорила и говорит русская деревня. Та часть нашей интеллигенции, которая вынуждена была покинуть страну после революции, сохранила в употреблении литературный язык, а крестьянская эмиграция, большую часть которой составляли старообрядцы, сохранила диалектный язык.

Следует понимать, что никакого особого «старообрядческого» языка не существует и существовать не может. Староверы оказались далеко за пределами отечества с теми диалектами, на которых они говорили в России. Особенностью старообрядцев за рубежом явилось их бережное отношение к своему языку, поскольку он для них залог сохранения общности.

Из экспедиционных заметок Петра Алешковского:

«У староверов — большой интерес к истории. Мой знакомый старовер Данила Зайцев как-то сказал мне: «Я вот узнал. Грозный-то был хороший». Я говорю: «Данила, ты мне сейчас скажешь, Грозный святой был, — я тебе в лоб дам». «За что?» — «Объясняю: более ужасного царя в российской истории нет. Он да Сталин — страшные правители. После Грозного пустыня, и после Сталина пустыня». — «Да? Ой, да. Ты мне рассказывай это. Мне это всяко интересно». А два других парня из новой деревни говорили: «Вы-то тама учились. А мы-то тута. У нас-то были ваши учебники, буквари. Но у нас в них Ленин и Сталин были чернилами замазаны, и мы не знали, кто такой Ленин–Сталин. Но знали одно точно — беси».

Когда Данила был в Москве, сказал мне: «По Красной площади идешь — все духом наполняется. Ты не понимашь. Для нас эти храмы все — это святое». В Третьяковку я его возил — он тут же пальцами тыкал: «Это наше, это не наше».

Петр Алешковский: В 1929 году от гнета советской власти в Китай бежали крестьяне-старообрядцы часовенного согласия. Бежали они двумя потоками: один — из Приморья в Маньчжурию, а другой — с Алтая, с реки Бухтармы, в Западный Синьцзян. В Китае они прожили тридцать лет. И на сегодняшний день те старики, которые помнят Китай, говорят: «Китайцы — наши друзья. Мы для них большие братья, они для нас малые братья. Мы с ними жили душа в душу. И жили бы дальше, если бы коммунисты нам не сказали в 59 году: “Либо вы уходите в колхозы — мы против вас ничего не имеем, — либо вы уходите по нансеновскому паспорту”». Староверы собрали собор и решили так: «Поскольку мы бежали от “общей” власти тогда, то мы и сегодня от нее власти сбежим. Мы не подчиняемся, мы не рабы — мы свободные люди».

Они как были бегуны, так и остались ими в том смысле, что главная составляющая для них — личная свобода. В 1959 их погрузили на корабли в Гонконге. Около года старообрядцы жили там: денег было совсем мало, зарабатывали как могли.

Затем большая часть поехала в Латинскую Америку: сначала в Бразилию и Аргентину. Постепенно они начали переезжать и из Бразилии: в Боливии образовалась большая колония, две деревни — в Уругвае. В последнем старообрядцы живут деревнями: есть «старая» и «новая» деревня. Названия я не буду называть специально, потому что эти места уже начинают превращаться в туристическую Мекку,

а старообрядцы ведь очень открыты. Один уругвайский журналист рассказывал нам, что их там очень уважают: «Если “да” сказали, то да, если “нет” — то нет». Была небольшая колония и в Чили, но сейчас, кажется, там живет только одна женщина.

Большинство старообрядцев отправились в Северную —

«Норд», как они говорят, — Америку. Целый ряд поселений на Аляске очень хорошо зарабатывает рыболовством. Небольшие населенные точки есть и в Канаде, где старообрядцы рубят лес.

О. Р. Старообрядцы Латинской Америки интересны в лингвистическом отношении тем, что их говоры развивались без влияния русского литературного языка. Процессы развития этого говора очень любопытны. Так, некоторые слова меняли свое лексическое значение. Например, слово «русский» приобрело гораздо более узкое значение: для них «русские» — это только они, русские старообрядцы. Говоря «здесь русских много», они имеют в виду себя.

П. А. У старообрядцев потрясающие имена. Вас облепляют дети, которых зовут Февруса, Агафья, Авраамий, Сарочка. Или вот Дементий и Климентий — два брата, их назвали явно по созвучию.

Очень мне нравится, как дети староверов разговаривают. «Агапий, а змеи у вас есть?» — «Ууу, есть», — говорит. И вдруг у него голос меняется, и он начинает говорить, как бабушка ему рассказывает: «Страшнююююшши таки, тоооолсты, ползуууучи, кусуууучи, прыгуууучи таки». — «Понятно, — говорю.— Вы их боитесь?» — «Не, не боимся, — говорит. — Вон Артемка за жопку взял, развертел и об камень головой — хрясь. И все — нет змейки». — «А кусачие, смертельные есть?» — спрашиваю. — «Есть. Не боимся».

Я говорю: «А еще кто есть?» — «Мизгирь». Я говорю: «Кто?». А он: «Мизгирь». — «Мизгирь — это кто?» — «Такой страаашный, волосатый такой. Такой глазастый». Я спрашиваю: «Зверь?» — «Зверь». — «А сколько ног?» — «Много». — «А, сороконожка», — ну, думаю, ядовитая сколопендра или что-то в этом роде. — «Не. Дядька Петро, ты чё?» — говорит. Я: «Паук?» Он подтверждает: «Ну да, паук». Но мальчик слова «паук» не знает — знает слово «мизгирь», а это XVIII век, архангелогородская практически мертвая лексика.

Из экспедиционных заметок Петра Алешковского:

«Приходим мы один раз в дом к некоему Марку, родственнику наставника. Я говорю: «Марк, сколько ты земли пашешь?» А он: «Да у меня немного земли». Я говорю: «Ну, сколько?» Говорит: «У меня 39 гектар». — «Неправда твоя, — говорю. — На 39 гектарах комбайн не выгоден». Он говорит: «Понимашь? Я еще 59 арендую». Я говорю: «А, тогда мне понятно. Скажи мне, сколько ты зарабатываешь с урожая?» — «Ну, тысяч сто долларов». Я говорю: «Уже неплохо. Но урожая-то у вас два?» — «Да, — говорит, — с двух урожаев 200–250 тысяч долларов зарабатываю». Понятно, что семью большую надо содержать, но у них ведь все свое. Они мало что покупают: только бензин, соль, сахар, спички. Одежда шьется своя».

О. Р. Считается, что родной язык теряется в третьем поколении. С того момента, как старообрядцы покинули Россию, прошло 80 лет, сменилось 4 поколения, но русский язык звучит, дети говорят на нем. Среди стран Латинской Америки немного более тревожная ситуация в Бразилии. Дело в том, что сохранность языка напрямую зависит от того, насколько старообрядцы включены в экономическую жизнь. По меркам Латинской Америки, Бразилия очень богатая страна, и там среди старообрядцев встречаются даже своего рода миллионеры. Именно в Бразилии очень сильно воздействие португальского языка.

Кроме того, есть печальный опыт потери русского языка старообрядцами, живущими в США в штате Орегон. Старообрядцы общаются, выдают замуж и женят детей, т. е. связи старообрядцев Латинской Америки и Орегона постоянно поддерживаются. Старообрядцы говорят, что язык староверов в США «американский». Рассказывая, например, о каком-нибудь старовере из США, особо подчеркивают: «русской, а по-русски не говорит». Учитывая печальный опыт США, старообрядцы Латинской Америки выработали правила сохранения русского языка. Абсолютно сознательное решение: дома говорить на русском языке, в деревне говорить на русском языке, а за пределами деревни — на испанском языке.

У старообрядцев Латинской Америки существуют особые названия языков, которыми они пользуются: «бразильский» — это португальский, «колинский» — это испанский (по названию одного из индейских племен в Боливии colla, или «коли»). Они не говорят «иностранный язык», а говорят «разный язык», то есть другой, не русский. Можно услышать фразы: «Они говорили на разном языке», — то есть не по-русски. Или: «Нам с разной религией нельзя мешаться», — то есть с другой.

Из экспедиционных заметок Петра Алешковского:

«Семьи у старообрядцев большие и крепкие: за семью они держатся. Конечно, бывают разлады. Развод возможен, но очень сложен, поскольку может совершить только собор. А они случаются редко, и разводная процедура очень длительная. Заслушиваются стороны — соборские решают. Обычно развод дают за измену жены. После развода мужчина, например, женится на новой избраннице, она рожает еще пять–шесть детей. В какой-то момент его первая жена может прийти к духовнику исповедаться, а затем прийти к мужу со словами: «Я прошу тебя взять меня назад». Он плачет горючими слезами, бросает свою вторую жену и возвращается к ней, потому что первая жена — от Бога, а вторая— уже от людей, а третьей — не бывать».

О. Р. Когда люди переезжают, теряют родину, они переносят с собой топонимику. И новые реалии и явления они стараются называть с помощью лексики родного языка. У слова формируется новое значение на основании некоего общего между старым и новым предметом признака, например общей функции. В говорах южноамериканских старообрядцев исконно существовало слово «ледник» — так назывался погреб, где хранили продукты. Сейчас старообрядцы «ледником» называют холодильник.

Но не всегда понятно, какой именно признак лег в основу переноса значения. Например, мандарин они называют «мимозка». Почему — непонятно. Растение, кустарник с ярко-красными цветами — «сиренька» («Я не знаю — сестра сиренькой зовет»). Но ведь у сирени цветы совсем другие.

Некоторые привычные нам слова старообрядцы просто не знают. Например, вместо слова «словарь» — говорят «переводник» («Я тебе переводник принесу»).

Один старообрядец из Бразилии, где нет железных дорог, путешествовал по России на поезде. Он долго искал слово, чтобы назвать проводницу. И нашел! Назвал ее «хожалка» («хожалке кофе подарил»). У них нет глагола «напечатать» — используют слово «пропустить» («Про нас тут в местной газете пропустили»).

Кроме того, в языке старообрядцев много выражений и отдельных слов, сохранивших архаичные значения. Например, широко распространенный глагол «праздновать» употребляется не в значении «отмечать праздник», а в исконном, непосредственном значении «проводить порозный день» — то есть «порожний», «пустой», не занятый работой («Самая лучшая пора — детство. Мы весело в детстве праздновали»; «Праздновать стало не с кем»).

Встречается выражение «вилять норкой» в таком контексте: «Я у них спрашиваю, а они норкой виляют». Казалось бы, это следует понимать так: « Я у них спрашиваю, а они не отвечают прямо, ведут себя уклончиво». Но на самом деле «норка» — это ноздря, а «вилять норкой» — это не что иное, как вариант фразеологизма «воротить нос».

Ольга Геннадьевна Ровнова — лингвист, диалектолог, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института русского языка им. В.В. Виноградова Российской академии наук. В сферу ее научных интересов входит изучение говоров русских старообрядцев, проживающих за рубежом.

Петр Маркович Алешковский — писатель, историк, журналист. Участвовал в работах по реставрации памятников Русского Севера: Новгорода, Кирилло-Белозерского, Ферапонтова и Соловецкого монастырей.