Изгнание варягов. Феномен антинорманизма

Одним из узлов "русской политейи" считается проблема "призвания варягов" в нашей исторической памяти. Попытки "изгнать из истории" варягов предпринимались еще во времена становления русской исторической науки при М.В. Ломоносове. Эти попытки связались с особым изводом националистического патриотизма, известным как "антинорманизм", представление об беспримесной "исконности" политической традиции Древней Руси. В советское время возникает новая тенденция - доказывать не просто неисторичность призвания варягов, но и вовсе неактуальность "северной", варяжской темы для русистики. Отдельный феномен на этом поле - профессор Аполлон Григорьевич Кузьмин.

Работы Аполлона Григорьевича Кузьмина (1928—2004) много лет стабильно привлекают внимание дилетантов широтой постановкой проблем, нестандартными подходами к их решению, которые выдержаны к тому же в славянофильском ключе и на первый взгляд убедительно утверждают «особость» исторического пути развития России.

Необходимо посмотреть более подробно на те гипотезы Кузьмина, которые имеют сейчас наибольшее хождение.

Во-первых, это утверждение о том, что название «варяги» является по своему происхождению не скандинавским, а западнославянским[1]. Историк заявил, что скандинавская этимология этого имени не может быть принята по историческим соображениям. Уровень лингвистической аргументации самого автора можно представить на простом примере: он (вслед за автором XVIII века Татищевым!) связывает название «колбяги», встречающееся в русских летописях, с польским топонимом «Колобжег» только лишь по одному созвучию. Другое название – имя западнославянского племени «ререги» – он прямо сопоставляет с именем Рюрик (имеющим твердую скандинавскую этимологию и параллели в рунических надписях).

Тут уместно привести слова А. А. Зализняка: «Нельзя принимать всерьез никакое сочинение, в котором какие бы то ни было утверждения основаны только на том, что два слова созвучны без более глубокого анализа источников»[2]. При этом Кузьмин постоянно ищет опоры в весьма поздних источниках – в сочинении Сигизмунда Герберштейна, например, – воспринимая их как первоисточник, из которого можно черпать готовую информацию в подтверждение своих доводов, а не как результат развития историографии на определенный момент, со своими источниками, политическими задачами, этногенетическими представлениями. Кузьмин приходит к выводу о существовании «Поморской Руси», пытаясь найти ей предков в изобретенном им «виндальском» языковом единстве, в которое якобы входили племена готов, вандалов, ругов и проч. – то есть те племена, принадлежность которых к германской общности установлена давно и надежно. Спустя несколько лет Кузьмин уже решительно связывает варягов с кельтским наследием[3], при этом его рассуждения о кельтской лингвистке находятся на весьма низком уровне[4].

В итоге Кузьмин приходит к выводу о существовании нескольких «Русей»: Приднепровской, Причерноморской, Прибалтийской и Прикарпатской[5]. В этом утверждении есть явный отзвук фантастических построений основоположника «яфетической теории» Н. Я. Марра: «Каждое из основных яфетических племен, тотемически связанных друг с другом, так, например, руши, или расы, они же пеласги, или этруски, были и на юге России, и на Кавказе, и в Малой Азии, и в Палестине, и в Египте, и далее — на Пиренеях, в Британии, во Франции, в Италии и на Балканах, везде в неразрывном сплетении сототемных племен, и в целом замыкали непрерывный круг».

То обстоятельство, что средневековые авторы по созвучию (традиционный прием!) называют обитателей Руси то «ругами» (rugi, древнегерманское племя, переселившееся из Прибалтики на Дунай), то «рутенами» (rutheni, древнекельтский народ, живший в Южной Франции), дает Кузьмину повод утверждать, что в древних упоминаниях ругов в источниках, которые относятся к германскому племени, необходимо на самом деле видеть упоминания предков народа русь[6]. Таким образом, история Одоакра, вождя ругов, потерпевшего поражение от короля готов Теодориха, становится под пером Кузьмина частью русской истории[7].

В построении подобного рода экстравагантных гипотез Кузьмин, по сути дела, оперирует представлениями авторов, писавших в XVI—XVIII веках.

Общины ругов, сохранявшие арианское вероисповедание, дожили, по мысли автора, от V века до времен Кирилла и Мефодия (860-е годы) и оказали на них существенное воздействие[8]. Далее, с деятельностью солунских братьев Кузьмин связывает «Исповедание веры», якобы прочтенное князем Владимиром при крещении. В нем, действительно, содержится «неправославное» утверждение, что Сын «подобосущен» Отцу (вместо «единосущия»). Это действительно составляет научную проблему: почему в в один из славянских переводов православного «Исповедание веры» авторства Михаила Синкелла, одного из крупных церковных деятелей IX века, проникли арианские элементы? Однако важны другие обстоятельства: дошедший в «Повести временных лет» текст «Исповедания», во-первых, не имеет отношения к творчеству Кирилла и Мефодия, будучи, как считает Ф.Томсон, болгарским переводом, выполненным до середины X века. Во-вторых, в уста князю Владимиру этот текст вложил летописец в соответствии со своими представлениями о том, как должно было проходить его крещение, и это представление, видимо, имело мало общего с действительностью.

Бельгийский ученый Ф. Томсон по пунктам опроверг предположения Кузьмина о том, что арианские общины могли просуществовать в Придунавье до середины IX века и что для арианских церквей были характерны какие-то особые черты «общинности» (в противовес «феодальным» Римской и Константинопольской церквам)[9]. Исследователь приходит к выводу, что теория Кузьмина о существовании арианской Церкви на территории Нижней Австрии от V до XII века, к которой якобы принадлежал Мефодий после смерти Кирилла, и которая имела своих приверженцев в Киеве в Х—XI веках, грубо нарушает все принципы научного исследования.

С другой стороны, «кельтское наследие», к которому восточные славяне якобы приобщились через варягов, позволяет Кузьмину затронуть еще одну тему: о якобы выдающейся роли ирландских миссионеров, которые принесли с собой в Центральную Европу то, что было якобы характерно для ирландской церкви: та же «общинность», совокупность монастырей, обособленных от остального христианского мира.

Такое положение будет и в Новгороде 30-х годов XI столетия, когда церковь возглавлял некий Ефрем, также не имевший чина епископа. Да и «русин» Иларион, первый митрополит из русских, в 1051 году, в разгар конфликта Ярослава с Византией, избирался в митрополиты из пресвитеров, минуя епископский чин, что в рамках византийского православия не допускалось. Иными словами, ирландская практика на Руси держалась довольно долго и повсеместно. Но в заключительном аккорде, посвященном княжению Владимира, летописец называет и епископов во множественном числе, с которыми князь советовался. Поскольку митрополии в это время не было, епископов, очевидно, либо избирали по арианскому принципу из числа членов общины, либо по ирландскому принципу они наследовали чин своих отцов. Вероятнее же всего — было и то, и другое»[10].

Однако, как пишет А. А. Королев, обычные для историков XIX — середины XX в. представления об ирландской церкви и ее связях с континентом на сегодняшний день существенно изменились. Мнение о существовании «монастырской церкви» в Ирландии подверглось серьезной критике и теперь должно быть отвергнуто. В деятельности ирландских клириков на континенте было мало собственно «ирландского»: так же как франкское духовенство, они пытались вписаться в существующие иерархические структуры. Его статья опровергает расхожие романтические представления о каком-то особенном участии ирландских миссионеров в христианизации славян и о том, что они привнесли в славянскую среду особые формы церковной жизни, якобы существовавшие в Ирландии[11].

– католичества и византийского православия, якобы «поделивших» на зоны влияния весь христианский средневековый мир и противодействовавших «религиозному плюрализму». С другой стороны, такие поиски хорошо ложились на убежденность Кузьмина в «особом» пути исторического развития России и корреспондировали его гипотезам о происхождении Руси и варягов.

В научном мире гипотезы об ирландском или арианском влиянии на древнерусское христианство, о южнобалтийском происхождении варягов и их отношении к кельтскому наследству, о нескольких «Русиях» в Центральной Европе не получили признания не по причине своей экстравагантности, а из-за нежелания их автора опираться на исторические источники и использовать строгие методы исследования, которые он подменил неограниченной фантазией, поверхностными сопоставлениями и бездоказательными утверждениями.

Ссылки и примечания