ПОЛИТ.РУ: Уния или раскол

См. также Часть 1

Было еще одно существенное отличие западнорусского православия от восточнорусского. В Польско-Литовском государстве православная церковь, не будучи церковью государственной, принадлежала, в известной степени, своим прихожанам. В отличие от Московии, где церковь, будучи как бы частью государственной машины, предоставляла людям лишь роли жертвователей да исполнителей обрядов. Здесь же церковь существовала постольку, поскольку была нужна своим приверженцам, – а не наоборот.

(Кстати говоря, отголоски этой разницы дожили чуть ли не до конца советской эпохи: часть приходов РПЦ в западной части Белоруссии и Украины еще в 70-е годы ХХ века были организованы иначе, чем в остальной части страны: всеми делами в них и, в частности, приходской кассой управляли староста прихода и т.н. "церковная двадцатка" – фактические учредители прихода. Тогда как священник был лишь своего рода наемным специалистом у прихода на содержании – в отличие от большинства тогдашних и нынешних приходов РПЦ, в которых деньгами и прочим имуществом бесконтрольно для прихода распоряжается священник. Но это так, в сторону…)

Важно еще для понимания нашей ситуации учесть, что центральная власть в Польско-Литовском государстве была в сравнении с московской довольно слаба. Так, местные магнаты распоряжались довольно значительными частными армиями – в итоге описания жизни в Речи Посполитой вроде бы гораздо плотнее нафаршированы сюжетами вооруженного самоуправства, нежели таковые о московской жизни, где вооруженное насилие уже давно было монополизировано центром. Хотя и там все было далеко от идеала – тем более, что в Польше все-таки существовала довольно развитая система законодательных ограничений властей. Короче говоря, Речь Посполитая в сравнении с Московией была менее монолитным, но институционально более богатым государством. Что побуждало людей к активности, к самоорганизации, к самозащите.

Скажем, то обстоятельство, что церковь принадлежала своим чадам, имело целый ряд противоречивых следствий. С одной стороны, самые разные в социальном отношении лица считали для себя возможным судить о происходящих внутри церкви процессах. (В Московии зачатки подобной эмансипации стали возникать лишь в середине ХVII века – да и то большей частью в старообрядческой среде.) Более того, среди купеческого, городского населения стали появляться так называемые православные братства – самодеятельные, имевшие писаные уставы организации, члены которых занимались совместной духовной практикой, а также несли в отношении друг друга целый набор взаимных обязательств моральной и не только солидарности. Причем уставы таких братств нередко оговаривали даже ситуации неповиновения своим епископам, нарушившим, с точки зрения братства, нормы благочестия. (В Московии подобное расценили бы как ересь, если не как мятеж!)

С другой же стороны, эта же самая зависимость церкви от "народа" имела своим следствием достаточно бессовестную приватизацию епископских позиций и связанных с ними доходов теми или иными семьями местной знати. В итоге, к концу ХVI века православная церковь Речи Посполитой имела, мягко говоря, не самый блестящий епископат. Это были в значительной степени люди случайные, светские, нередко – женатые, корыстные и коррумпированные.

Но даже такой епископат довольно четко понимал, что:

1. Проблема законодательного неравенства православного и католического вероисповеданий является общей проблемой всего православного населения страны – и духовенства, и горожан, и шляхты, ограниченных в возможности участия в органах власти и отстаивания своих интересов.

2. Отсутствие фактического внешнего руководства над митрополией делает внутреннюю ситуацию в ней нестабильной и малопредсказуемой – заложницей текущих раскладов в отношениях верхушки православной шляхты, патронирующей церковь.

3. Существуют довольно серьезные преграды на пути использования православными католических образовательных институций – при том, что потребность в этом ощущается довольно остро.

4. Существует постоянный риск оттока наиболее образованных, богатых и амбициозных клириков и мирян в католицизм.

Со всеми этими проблемами, по мысли епископов, уния с Римом давала возможность справиться – при условии сохранения, разумеется, православной догматики и обрядности. В самом деле, следствием унии с неизбежностью должно было стать юридическое уравнивание православных с католиками в Речи Посполитой. Верховенство Папы Римского должно было, по идее, как-то защитить от совсем уж вопиющих местных злоупотреблений, запретив светским властям назначать епископов, а переход униатов в католицизм римского образца запрещался бы, как лишенный формального смысла. В принципе, целесообразность подобной унии признавали в разное время даже те люди, кто на последующих этапах ее подготовки стали ее главнейшими противниками, – как, например, князь Константин Острожский или епископ Львовский Гедеон Балобан.

Был, однако, и риск, связанный с этим шагом. Состоял он в опасности того, что Рим, получивший власть над митрополией, постепенно станет вносить изменения в традиционную обрядность, трансформируя ее по католическому образцу. Опасность была вполне реальна – однако последующий четырехсотлетний опыт существования униатской церкви показал, что она все-таки прошла стороной: Рим то ли не стал, то ли не смог реформировать повседневную жизнь своих епархий греческого обряда…

Понятна также заинтересованность в унии Сигизмунда III – помимо разрушения церковного единства большой части населения своей страны с населением страны соседней, враждебной и агрессивной (Московии), он, в общем, был заинтересован и в выравнивании государственного статуса православной шляхты и православного духовенства – ибо в этом видел определенный резерв поддержки своей власти.

Ну, и столь же очевидны интересы Римского Престола, стремившегося "отыграть" потерянные в Реформацию территории да и вообще повысить уровень своего политического влияния в Польше.

Однако же, затея реализовалась далеко не в полной мере. Трудно сказать, почему так вышло – возможно, всему виной келейность епископата, решившего, что переход из-под власти Константинопольского Патриарха к Римскому Папе – вопрос чисто епископских компетенций. В сочетании с уже упомянутым низким авторитетом епископов как таковых, данное движение не могло не породить у активной части паствы ощущения обмана, мухлежа. В итоге, несогласные с унией (два епископа, представители православных братств, нескольких монастырей и ряд светских магнатов) покинули октябрьский Брестский Собор 1596 г. и, организовав собор альтернативный, приняли решение не подчиняться унии.

Так в православной общине Речи Посполитой произошел раскол. Формально, с точки зрения правительства Сигизмунда III, все православные приняли унию (аналогично тому, как позднее с точки зрения царя Алексея Михайловича, все в Московии приняли нововведения патриарха Никона). На практике же установить полный контроль надо всеми монастырями, православными братствами и приходами униатской митрополии так и не удалось вплоть до 1633 года, когда сменивший умершего Сигизмунда король Владислав IV узаконил статус-кво, то есть наличие как униатских, так и чисто православных епархий. Надо сказать, что эти тридцать семь лет "подполья" были достаточно бурными, ознаменовавшимися большим количеством актов насилия на религиозной почве. (Чего стоит одно только противостояние в 1623 г. полоцких епископов Мелетия Смотрицкого и Иосафата Кунцевича, завершившееся погромом в Витебске и антипогромом, в ходе которого труп забитого камнями Иосафата выкинули в Двину.)

В 1685 г. Московские власти, присоединившие к тому времени левобережную Украину, явочным порядком поставили Киевского митрополита, зависимого от Московского патриарха – Константинопольскому же патриарху, сильно зависимому от Москвы материально, оставалось лишь проглотить пилюлю и, выждав ради сохранения лица двухлетний срок, признать официально сложившийся порядок вещей.

Что же касается униатской (греко-католической) церкви, то она за это время вполне смогла врасти в толщу народной религиозности западнорусских земель: уже после разделов Польши в конце ХVIII века российские власти, изначально планировавшие переподчинить петербургскому Священному Синоду все приходы Мало- и Белороссии, поняли, что сделать это столь же невозможно, сколь невозможно было склонить в унию всех православных в конце ХVI века. Ситуация поменялась на зеркальную, и Екатерина Великая постановила оставить униатов в покое.