Как царь на свой народ обиделся

3 января 1565 года из Александровской Слободы, где, как знали московские жители, в этот момент находится царь Иван IV, гонец привез две в высшей степени странные царские грамоты, предназначенные для публичного зачитывания. Похоже, ничто до того не предвещало ничего неожиданного – во всяком случае, более неожиданного, чем обычная жизнь в правление столь эксцентричного монарха. Известно было, что еще за месяц до этого он отправился на богомолье, из-за распутицы долго простоял в Коломенском, 21 декабря добрался до Троице-Сергиева монастыря, после чего прибыл в Александровскую слободу – одну из заурядных царских охотничьих резиденций, довольно часто посещаемую не только Иваном, но еще его отцом – Василием III. Кое-что, однако, могло бы насторожить наблюдателя с самого начала этого "похода". В поездку царь прихватил с собой свой многочисленный ближний двор, членам которого приказано было выступить во всеоружии, взяв с собой семьи, слуг и т.п. Да и сам царь забрал с собой значительную часть, как сейчас бы сказали, Гохрана – деньги, драгоценности, изделия из золота и серебра и т.д., а также значительную долю государственного архива.

И вот, от царя пришли письма: в первом, адресованном верхушке тогдашнего государственного управления, был с чувством и смаком перечислен длинный список "измен" – преступлений против власти и государства – со стороны всех категорий правящего класса Московии: думных чинов, приказной администрации, бояр, дворян, церковных иерархов, придворных etc. Говорилось, что, поколе все так царя не любят, то и он снимает с себя ответственность: “от великие жалости сердца, не хотя их многих изменных дел терпети, оставил свое государьство и поехал где вселитися, иде же его, государя, бог наставит”.

Второе же письмо было адресовано московскому посаду – то есть основному, торгово-ремесленному населению столичного города. В нем царь Иван писал “всему православному крестиянству града Москвы”, “чтобы они себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет”.

Это был выстрел наповал. Тем самым как бы вбивался клин между двумя категориями московских жителей: под угрозой возмущения "осиротевших" посадских против злых начальников, предавших доброго царя, эти самые злые начальники оказались вынуждены принять условия этого царя в полном объеме, что и было сделано от их имени делегацией, возглавляемой архиепископом Пименом, уже через два дня прибывшей в Александровскую слободу.

Все это было бы похоже на разрешение некоторого конфликта царя и элиты, если бы… если бы такой конфликт в то время действительно существовал!

В реальности же его не было. Несмотря на не вполне удачную ситуацию на театре военных действий, все в полной мере сохраняли лояльность царю Ивану – точнее, сохраняли действительную лояльность, но никак не лояльность воображаемую, лояльность в воспаленном сознании московского монарха. Поговорим об этом чуть позже, пока же обратимся к условиям, на которых Иван Васильевич милостиво изволил вернуться на отчий трон. Условия, одним словом называемые обычно "учреждением опричнины".

Итак, произошло нечто, до того на Руси не виданное: сам московский властитель, чьи предки до того всю жизнь не переставали прикладывать усилия для унификации своего государства, собственными руками разделил страну на две части – "земщину" и "опричнину". Каждая из частей имела свое правительство: думу, приказы, свое войско, свою налоговую систему и т.д. Главой обеих частей было одно и то же лицо – царь Иван. В Земщине его права и полномочия были крайне слабо ограничены. В Опричнине же эти права и полномочия и вовсе ничем не ограничивались – в частности, царь мог заниматься перераспределением собственности (т.е. земли) подданных, не сообразуясь ни с какими законами или традициями. Впрочем, на абсолютный карт-бланш в праве решать судьбу людей с Земщины войсковыми соединениями Опричнины (фактически – личной гвардией + тайной полицией царя в одном флаконе) Иван также потребовал санкцию боярской делегации.  При этом территориально наблюдалась известная чересполосица – Москва, скажем, была разделена между Земщиной и Опричниной прямо, что называется, по-живому. Вот, как писал об этом историк В. Б. Кобрин (1930-1990), крупнейший знаток русского ХVI века:

"В Древней Руси опричниной называли ту часть княжества, которую после смерти князя выделяли его вдове, “опричь” всех уделов. Эта вдовья опричнина после смерти княгини заново делилась между сыновьями. Вдовья часть, таким образом, выделялась “опричь” всего княжества. “Опричь” всей земли выделялась и территория царской опричнины. А была она значительной. Прежде всего в нее вошли уезды, близкие к границе с Великим княжеством Литовским, густо населенные помещиками, выходцами из центральных уездов: Вяземский, Козельский, Белевский, Лихвинский, Малоярославецкий, Медынский, частично Перемышльский и т.д. В центре опричными стали Суздальский и Можайский уезды. Опричными были и земли Аргуновской волости вокруг Александровой слободы (она входила в Переславль-Залесский уезд). Отдельные волости были отписаны в опричнину и в других местах, в том числе и неподалеку от Москвы: Гжель, Олешня и Хотунь на Лопасне (на границе с Дмитровским и Коломенским уездами), Гусевская волость Владимирского уезда, Домодедовская волость на реке Пахре, наконец - окрестности озера Селигер, где ловили рыбу для царского стола. Финансовую базу опричнины должны были составить платящие большие налоги северные земли: Поморье, Двинской край, Вологодский уезд. Была отписана в опричнину и часть самой Москвы. Никитская улица (нынешняя улица Герцена) служила границей: левая ее сторона (если идти от Кремля) была опричной, правая - земской. С другой стороны опричная слобода доходила до берега Москвы-реки, вне ее были оставлены только слободы нескольких монастырей. От Кремля опричную часть города отделяла река Неглинная (ныне течет в трубе под Александровским садом). Таким образом, в опричную часть Москвы входили районы нынешних Арбата, улицы Фрунзе (Знаменки), проспекта Калинина (Воздвиженки), Кропоткинской улицы (Чертольская, впоследствии Пречистенка). Здесь были поселены опричники, земских же полностью выселили. Не исключено, что именно с тех пор этот район Москвы стал традиционным местом расселения русского дворянства, “сен-жерменским предместьем Москвы”, как писал выросший здесь П.А. Кропоткин. Кроме того, в Москве в опричнину попали три стрелецкие слободы в районе Воронцова Поля (ныне улица Обуха). Видимо, расквартированные там стрельцы вошли в опричное войско. В это особое войско, которое царь “учинил” в опричнине, вошло “1000 голов” дворян и князей. Впоследствии его численность увеличилась в 5 – 6 раз. На расходы по созданию опричнины (“за подъем же свой”) царь взял с земщины 100 тысяч рублей. Чтобы представить себе, что означала в XVI веке эта сумма, можно вспомнить, что село с несколькими деревнями продавали за 100 – 200 рублей. Вклада в монастырь в 50 рублей было достаточно, чтобы вкладчика и его родных поминали ежедневно до тех пор, пока “бог велит сей святой обители стояти”. За 5-6 рублей можно было купить шубу на куньем меху. Годовой оклад денежного жалованья служившего при дворе человека невысокого ранга равнялся 5 - 10 рублям, а 400 рублей – это был самый высокий боярский оклад. Таким образом, 100 тысяч рублей составляли гигантскую по тем временам сумму. Естественно, платили деньги крестьяне и посадские люди; эти средства буквально выколачивали из них".

Дальнейшее нам известно – запуск руками опричников маховика массовых репрессий вкупе с масштабным и многократным перераспределением собственности не только в опричной, но и в земской части страны. Фактически, опричный режим просуществовал до конца жизни царя Ивана. Семь лет спустя после его учреждения, в 1572 г., было упразднено опричное войско, был официально "изъят" сам термин "опричнина", однако разделение страны сохранилось и потом, принимая порой новые, более чем странные формы, вроде одиннадцатимесячного правления в 1575-1576 г.г.  над Земщиной марионеточного царя – касимовского хана Симеона Бекбулатовича.

Затем, после смерти Грозного, части страны вновь объединились и с тех пор до настоящего времени продолжается спор о смысле и целях этого причудливого решения царя Ивана.

То, что страну подобное разделение вкупе с иными чудачествами Грозного не привело к процветанию, – очевидно. Утверждение иных авторов, что опричный режим был тяжким, но необходимым средством борьбы за объединение страны, нельзя воспринимать иначе как со смехом: экое объединение через разъединение, да еще страны, вообще-то уже объединенной дедом учредителя опричнины! Вот как тот же Кобрин пишет об этом:

"Писцовые книги, составленные в первые десятилетия после опричнины, создают впечатление, что страна испытала опустошительное вражеское нашествие. "В пусте" лежит не только больше половины, но порой до 90 процентов земли, иногда в течение многих лет. Даже в центральном Московском уезде обрабатывалось всего около 16 процентов пашни. Часты упоминания "пашни-перелога", которая уже "кустарем поросла", "лесом-рощей поросла" и даже "лесом поросла в бревно, в кол и в жердь": строевой лес успел вырасти на бывшей пашне. Многие помещики разорились настолько, что бросили свои поместья, откуда разбежались все крестьяне, и превратились в нищих - "волочились меж двор". Конечно, в этом страшном разорении повинна не только опричнина, иногда мы имеем дело лишь с косвенными ее последствиями. Дело в том, что в годы опричнины резко вырос налоговый гнет. 100 тысяч рублей, которые Иван IV взял с земщины за свой "подъем", были только началом. Нельзя, впрочем, забывать и о том, что в 1570-1571 годах в России свирепствовала эпидемия чумы, унесшая множество человеческих жизней. Ее, разумеется, не поставишь в счет опричнине. И все же роль опричнины в запустении была исключительно велика. Материал для суждений об этом дают нам книги "обысков", расследований о причинах запустения тех или иных сел и деревень Новгородской земли. В некоторых случаях причиной гибели или бегства крестьян называют "немцев" - шведские войска, вторгшиеся в ходе Ливонской войны на часть территории Новгородской земли. Но куда больше записей такого рода: "...опритчиные на правежи замучили, дети з голоду примерли", "опритчина живот пограбели, а скотину засекли, а сам yмep, дети безвесно збежали", "опричиныи замучили, живот пограбели, дом сожгли". Часто оказывается, что запустение наступило и от "царевых податей", то есть в конечном счете от той же опричнины, которая резко усилила налоговое ярмо. Разумеется, Новгородская земля подверглась особому погрому, но сведения такого рода сохранились и по другим районам. Так, в Двинской земле страшному разгрому подверглись несколько волостей, где собирал недоимки опричник Басарга Леонтьев. Басарга был опытен: недаром накануне опричнины он был главным начальником над тюрьмами Москвы. Через несколько лет в официальных документах писали, что волости запустели "от гладу, и от мору, и от Басаргина правежу". В 90-х годах XVI века один из феодалов вспоминал в своем завещании, что его село и деревню в Рузском уезде "опришницы розвозили, и та земля стояла в пусте лет з двацеть"."

Но должен же был во всем этом содержаться какой-то смысл? По сути, два основных предположения, сделанных учеными прежних эпох, состояли в том, что:

1. Опричнина являлась инструментом борьбы Ивана Грозного с внутренней оппозицией, в частности с т.н. "боярскими заговорами".

2. Несмотря на отсутствие (как выяснилось) в реальности указанной оппозиции, опричный режим был нужен для перераспределения земельных владений от крупных землевладельцев – "бояр" к мелким служилым дворянам.

Эти предположения, однако, не выдержали детальной проверки: оказалось, что никакого такого качественного перераспределения от одного типа землевладельцев к другому не происходило – в "социально-классовом" плане процесс был абсолютно хаотичным, люди грабили друг друга на личной, а не классовой основе.

Что же тогда остается? Делать предположения, лежащие в стороне от предмета исторической науки, то есть не подкрепленные сохранившимися документами. Так, в частности, можно предположить, что к началу 1565 г. царь Иван как менеджер, лишь за пять лет до этого взявший в свои руки основные рычаги управления страной, действительно чувствовал себя предельно неуверенно. Эйфория от взятия Полоцка в 1563 г. прошла, с тех пор ничего хорошего на фронте не случилось. Была довольно ощутимая стагнация в реализации важнейших для ивановых амбиций проектов, и он, как человек в себе крайне не уверенный, однако – мнительный сверх допустимого психической нормой, вполне мог и сорваться. В решении об учреждении опричнины как бы сомкнулось несколько психологических порывов царя – и стремление отгородиться от сложной и, как он полагал, опасной страны в некий свой, личный, по-простому управляемый удел, и возникшая от неумения управлять госфинансами потребность в инструменте сверхординарного изъятия  денег из страны, и даже специфическое понимание Грозным христианства, которое предположил в нем специалист по сектантам А. Л. Дворкин. Как бы то ни было, опричный двор царя вскоре действительно стал во многом самостоятельной политической силой в стране – и тот же Иван, почувствовав свою от него зависимость, попытался создать противовес, сделав митрополитом – главой русской церкви – Федора (Филиппа) Колычева, чье негативное отношение к опричнине было очевидно всем. Противовеса, однако, не вышло – не пожелавший заниматься политикой митрополит Филипп продержался на своем посту чуть более двух лет, и Грозный под давлением опричного окружения с ним расправился…

Вообще же, те сведения о поступках и взглядах царя Ивана, что дошли до нас, тяготеют к некоторой весьма странной картине: могущественный правитель всея Руси словно бы ни на минуту не забывал, что на самом-то деле является самозванцем, узурпатором, обладающем властью лишь по какому-то временному недоразумению, всеобщему помрачению умов своих подданных. Отсюда эти странные неоднократные бегства без какого-то повода – когда царь, нагрузив сотни подвод драгоценностями государственной казны, спешно отправляется куда-то вдаль: в Александровскую слободу, Новгород, Вологду. Отсюда эти странные переговоры с Англией о возможности предоставления лично царю Ивану там политического убежища. Отсюда, наконец, чисто мародерский стиль расправ со своими жертвами, когда ради того, чтобы прибрать к рукам копейку сейчас, уничтожается добра на рубль, а также возможность воспроизводства ценностей в будущем. Отсюда же и это гипертрофированное подчеркивание собственной легитимности во внешней риторике царя.

Можно предположить, что это ощущение собственного самозванчества характерно не только для Грозного или, скажем, поведенчески похожего на него Сталина – возможно, оно гнездилось и гнездится у многих российских правителей – однако лишь в крайних, патологических случаях доступно столь четкому наблюдению.

См. также:

• Усыскин. Настоящий конец Золотой Орды
  
• Усыскин. Без грозного царя в голове
  
• Усыскин. Как завоевать Россию за 100 000 талеров
  
• Усыскин. Нечаянная закономерность или Благое Предприятие
  
• Усыскин. Лютая смерть Малюты
  
• Усыскин. Петербург XVI века
  
• Усыскин. Казанская история
  
• Усыскин. Юбилей одного письма