Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
29 июля 2016, пятница, 01:14
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

ТЕАТР

РЕГИОНЫ

Гуманитарии в "негуманитарном мире"

Что делать российским гуманитариям в условиях деиделогизации социальных и гуманитарных наук и потери интереса к ним как со стороны властей, так и широкой общественности? Каков идеальный тип ученого-гуманитария и какой он на самом деле? Об этом размышляет кандидат философских наук, доцент кафедры социологии Российского университета дружбы народов Денис Подвойский.

Некоторые современные российские гуманитарии не без основания сетуют, что им довелось жить и работать в «негуманитарную» эпоху[1]. Вопрос о том, бывают ли времена, которые пришлись бы по душе представителям этой «требовательной» прослойки (причем не постфактум, а в настоящем), остается открытым, и на него едва ли имеет смысл искать конкретный ответ.

Другое дело, что подобные оценки являются индикатором особого рода проблемы: в отношениях между гуманитариями и обществом существует некоторая степень «взаимонепонимания». Общество, конечно, из-за этого (субъективно) не сильно страдает, а вот гуманитарии – наоборот. Они ощущают свою невостребованность, переживают ее более или менее болезненно, находя различные объяснения складывающейся ситуации, используемые ими обычно в качестве своеобразного психологического «фактора успокоения».

И дело здесь не столько в том, что работники гуманитарных профессий получают за свой труд явно недостаточное материальное вознаграждение, но скорее в том, что труд их очень мало ценится (в широком символическом смысле). Группа, производящая «духовный капитал», «живущая не хлебом единым», могла бы мириться с первым, но никак не со вторым. Поэтому человеку нужно иметь очень сильные мотивации, чтобы выбирать профессию или оставаться в ней, если общество обделяет ее не только экономически, но и по части «престижа». Кому нужны гуманитарии (кроме самих себя)? Какую пользу они могут принести обществу? Почему спрос на их деятельность сегодня столь низок?

Все эти (и подобные им) вопросы, конечно, располагают к эмоциональной реакции. Однако поиск конструктивных ответов на них необходим. Такой поиск является формой профессиональной и мировоззренческой рефлексии, предпосылкой выработки особой позиции, побуждающей человека относиться к своему делу как к сознательно избранному пути, имеющему смысл как для него лично, так и для его большого и малого окружения, его страны, эпохи и т.п.

Первым делом – представление:
 кто такие «гуманитарии» и чем они занимаются?

Общественное сознание никогда не устанет создавать наивные «антропотипы». Они узнаваемы и схватывают в разнообразии людских черт нечто кажущееся «существенным». Таковы «новый русский», «старый еврей», гламурная барышня – «блондинка», продавец хурмы и мандаринов на рынке, милиционер, сантехник и т.д. Дискурс хрущевской оттепели породил знаменитую антиномию «физика» и «лирика». Эти «идеально типически» противопоставляемые образы в реальности постоянно пересекались. Причем область их пересечения, характеризовавшая в известной мере раздвоенность ценностной картины мира послевоенной советской интеллигенции, была статистически значительной. Геолог-землепроходец с киркой и гитарой за спиной стал героем целого поколения. Данная среда произвела оригинальные феномены самодеятельной песни и увлечения «палаточным туризмом», без которых невозможно представить себе культуру эпохи «позднего социализма».

Вариацией на тему «физика» и «лирика» стала впоследствии оппозиция «технарь – гуманитарий», особенно в образовательной сфере, поскольку именно в этих общих понятиях родители и педагоги оценивали способности молодых людей, достигших возраста активной «профориентации». «Технарь» обычно определялся как человек деловой и деятельный, практичный, точный и аккуратный, «обеими ногами стоящий на земле», «прозаический», ориентированный на контакт с материальным миром в целях его рационального преобразования. «Гуманитарий» представал как персонаж «витающий в облаках», задумчивый или мечтательный, «не приспособленный к жизни» (в материально-утилитарном плане), «не способный забить гвоздь и починить кран», иногда восторженный и «пафосный», умеющий говорить «красиво, но непонятно», часто непоследовательный, безответственный и «ненадежный в отношениях».

Разумеется, списки черт обозначенных типов могли бы быть существенно расширены, причем в обоих случаях – при помощи языковых конструктов, несущих как положительную, так и отрицательную коннотацию. Конечно, любой человек, использовавший в своей повседневной жизни данные типизации, понимал (или точнее – ощущал), что они суть лишь пограничные точки протяженного континуума, между которыми располагается большое разнообразие промежуточных форм. Но все же «типичный гуманитарий» в обыденном сознании позднесоветского и постсоветского времени обычно характеризовался (и продолжает характеризоваться) как субъект в высшей степени «странный» и «своеобразный».

И этот образ «воображаемого гуманитария» как дюркгеймовский социальный факт довлеет над живым, «эмпирическим» гуманитарием, оказывая влияние на его мироощущение и профессиональную идентичность – постольку, поскольку на его персону проецируются определенные коллективные представления и связанные с ними ожидания. Он вынужден смотреться в них, независимо от того, нравится ли ему изображение, как в собственное «зеркальное Я».

Но кем же является эмпирический гуманитарий, и чем он отличается от прочих людей? Здесь мы опять попадаем в плен языка повседневности, навязывающего нам определенное толкование смысла тех или иных слов. Часто смысл этот оказывается слишком широким, размытым, да еще и контекстуально изменчивым. Иностранная «внешность» самого понятия не проясняет ситуации: слово «гуманитарий» на поверку оказывается столь же «самобытно русским», как и слово «интеллигент». Тут, вероятно, требуется терминологический комментарий, напоминающий, впрочем, о хорошо известных вещах.

Прилагательное «гуманитарный» (в отличие от прилагательного «гуманистический»[2]) в европейских языках употребляется обычно в «специфически этическом» значении, – как, например, в словосочетаниях «гуманитарная помощь», «гуманитарная катастрофа», «гуманитарная миссия» и т.п. Российский же оборот «гуманитарные науки», будучи переведенным буквально на западные языки, выглядел бы несколько курьезно. И дело не только в том, что ученые по роду своей деятельности не занимаются раздачей одежды и продовольствия нуждающимся собратьям по разуму (хотя и могут это делать в свободное от основной работы время).

Важнее другое: слово science (как в английской, так и во французской культурно-лингвистических средах) применяется, главным образом, для описания исследовательских практик естественных и точных наук, т.е. того, что Кант называл «чистым разумом». Иначе говоря, западные эквиваленты слова «наука» уже содержат в себе «невысказанное, но подразумеваемое» дополнение – [о природе]. Scientist есть почти то же самое, что naturalist, т.е. ученый = естествоиспытатель, – эдакий стерильный «физик», бегающий с линейкой, смешивающий растворы, управляющий сложным прибором, смотрящий в телескоп или микроскоп, измеряющий, считающий, фиксирующий результаты, выводящий «железные законы».

Но безраздельная власть подобного стиля мышления заканчивается на биологии. Далее открывается иная область, – в которой на передний план выступает человек как существо, наделенное сознанием и волей, человек как «творец культуры». Эта сфера в британской образовательной традиции четко отделяется даже в наименованиях ученых степеней: Master of (Liberal) Arts[3] не то же, что Master of Science. Для ее обозначения существуют другие слова, например, humanities («гуманитарное знание» в узком смысле), scholarship, ассоциирующееся, скорее, с общей образованностью, «начитанностью», эрудицией, ученостью. Ее важнейшими дисциплинарными составляющими являются философия, история (в том числе история искусства), «словесность» (lettre).

Правда, победоносное шествие методологического натурализма в ХVIII и ХIХ столетиях произвело на свет третий промежуточный тип «наук», что-то среднее между жесткими sciences и расплывчатыми arts. В это время возникают социальные и поведенческие (behavioral) науки, – те, которые ни один британский или американский студент не рискнет отнести в качестве подраздела к одной из двух выше обозначенных сфер. К данной области обычно относят психологию, социологию, экономику, (культурную или социальную) антропологию, политическую науку. Причем выделение перечисленной группы дисциплин в отдельный класс характерно именно для англосаксонских стран, – где идея возможности «строгого», «объективного» изучения человека и общественных отношений пустила особенно глубокие корни.

В других национально-региональных интеллектуальных традициях (и, прежде всего, в континентальной Европе) подобное отмежевание до сих пор оставалось проблематичным, поскольку доминирующее здесь представление о своеобразии духовной и социальной жизни никогда не позволяло общественным наукам и психологии удаляться слишком далеко от их материнской «гуманитарной обители». В этом смысле немецкий термин Geisteswissenschaften («науки о духе») достаточно точно иллюстрирует ориентацию на предметно и методологически фундированное единство всех специализированных эмпирических областей знания, занимающихся исследованием психических, социальных, культурных и исторических феноменов.

Здесь не имеет особого значения решение вопроса: можно ли называть науки о социальном и культурном мирах науками в строгом смысле слова или нет. Достаточно будет признания их «особости», специфичности в сравнении с моделью науки, построенной по образцу математизированного естествознания.

В России складывалась ситуация во многом похожая на немецкую. У нас так же науки о человеке и обществе развивались в едином когнитивном потоке. Здесь сказывалось как влияние ближайшего «цивилизованного соседа», откуда дворянские юноши привозили «учености плоды», так и некоторые черты собственной нарождающейся научной традиции. Но если до революции «нерушимый союз» гуманитарного и социального знания фактически легитимировался попечительской мудростью первого и незрелостью второго, то после нее характер отношений поменялся (хотя сам альянс сохранился). В советский период интеллектуальной истории нашей страны общественная нота в исследованиях по известным причинам возобладала, а гуманитарии «несоциальной ориентации», ощутившие свою идейную чуждость режиму и настроениям масс, погрузили головы в песок, приняв при этом позу молчаливо-индифферентной податливости.

Сегодня российские гуманитарии и обществоведы по-прежнему вместе. Они чувствуют духовную близость, подкрепляемую к тому же равнодушием к их занятиям и интересам со стороны внешнего окружения. В контексте предпринимаемого здесь анализа они могут быть рассматриваемы как единая группа, поэтому в дальнейшем при употреблении слова «гуманитарии» мы будем иметь в виду по умолчанию также и относимых к данной категории представителей социальных наук (пожалуй, за исключением некоторых практически востребованных разделов экономики).

Конечно, ученые, изучающие различные социальные и культурные проблемы, а также преподаватели определенного круга дисциплин – это лишь «внутреннее ядро» гуманитарного сообщества, часто скрытое от глаза постороннего. Но у данного сообщества есть еще и толща, и периферия, иногда более заметные со стороны. Ведь корпус гуманитарных знаний включает в себя не только гуманитарные науки, но и, – причем для большинства людей даже в первую очередь, – общую гуманитарную культуру. Эту последнюю создают писатели, «люди искусства» и искусствоведы, музейная и выставочная среда, публицисты, журналисты-аналитики, литературные, театральные, арт- и кинокритики. Все они тоже гуманитарии, вовлечены в гуманитарный дискурс, хотя в гуманитарных науках могут разбираться слабо. Но они предлагают свой интеллектуальный продукт массовой аудитории и тем самым формируют имидж гуманитарного стиля мышления в обществе.

Наконец, периферийным и, вероятно, самым многочисленным слоем сообщества «гуманитариев» является «гуманитарно ориентированная» публика, регулярно или спорадически, по желанию или необходимости потребляющая гуманитарные знания (люди, получающие соответствующее образование или получившие его в прошлом, но не работающие по специальности, действительные или мнимые «поклонники» интеллектуальной литературы и т.д.).

Фигура гуманитария в обществе:
 историко-культурные и структурно-функциональные рамки анализа проблемы

То, что занятия ученых-гуманитариев не вызывают понимания общества, само по себе ничуть не удивительно. Гуманитарии и обществоведы, считающие себя знатоками «человеческой природы» и «кухни» социального взаимодействия, должны быть готовы к принятию данного положения вещей как своего рода неизбежности. Область познания, а тем более познания философского и социально-гуманитарного, во всех известных нам обществах воспринималась как «роскошь», или как «прихоть» (в зависимости от позитивной или негативной оценки данной сферы). Большинство людей в любую эпоху «по жизни» вовлечено в круговорот повседневности, и у них не хватает ни времени, ни сил, ни мотивации для серьезных размышлений о самих себе, окружающих, культурных и исторических событиях и т.п. Тем более, говоря языком феноменологов, они имеют знания «первого порядка», и их им вполне хватает. Они и так знают все, что им нужно знать, – кто «хороший», кто «плохой», кто «умный», кто «дурак», что нужно делать, как себя вести в тех или иных ситуациях по отношению к другим.

Но, с другой стороны, человек есть существо «избыточное», стремящееся к роскоши (в том числе интеллектуальной) и желающее ей обладать. Если верить «старику» Маслоу, такие потребности должны актуализироваться у людей лишь при условии успешного удовлетворения более примитивных нужд. И до известной степени с этим можно согласиться. Гуманитарная ученость расцветала везде, где для этого существовали социальные и экономические предпосылки – богатство и, как следствие, досуг. В традиционных обществах с жесткой стратификационной системой блага культуры и образованности были почти недоступны для представителей низших классов, сословий и каст. Только элита могла позволить себе потреблять «высшие ценности», содержа у себя во дворцах философов и гуманистов как забавных и беззащитных «декоративных собачек».

Биографии великих людей, преуспевших на интеллектуальной ниве, почти всегда показательны: известный мыслитель либо сам был представителем привилегированной группы, либо находился под патронажем тех или иных «спонсоров» – как частных лиц, так и институтов (например, монастырей). Впоследствии на Западе появилась достаточно обширная прослойка не чуждой гуманитарной учености буржуазии, которая с пониманием относилась к стремлению собственных детей (желательно не всех) посвятить свою жизнь науке. Фамильный бизнес мог приходить в упадок, но на его благодатной почве вырастало и приумножалось богатство иного рода.

И еще один существенный момент: элитарные группы повсеместно использовали символический ресурс высокой гуманитарной культуры в качестве маркера, сигнализирующего их отличие от прочих людей (простонародья, «подлого сословия», плебса, охлоса, «сброда», «черни»). С точки зрения потребностей доминирующих слоев в формировании собственной идентичности, статусной легитимации и поддержании межгрупповых границ это было очень важно и хотя бы только за одно это имело смысл кормить «бесполезных философов».

В индустриальных, массовых обществах картина хотя и меняется, но только отчасти. Образование и «высокая» культура становятся потенциально общедоступными, а групповые границы – менее выраженными. Появляется тип «разночинного умника», «бедного студента» и лишенного надежных средств к существованию ученого и мыслителя: «Ты можешь прочесть тысячу книг, но это, вероятно, не поможет тебе в решении вопроса, что ты завтра будешь кушать…». Ограниченность спроса на услуги знатоков социокультурных проблем сохраняется: они по-прежнему мало кому нужны в мире превалирующих материально-утилитарных ценностей. А предложение, напротив, растет, поскольку университеты производят все более значительное количество специалистов в области постоянно дифференцирующихся социально-гуманитарных наук.

В культурном отношении произошли значимые сдвиги. Современное общество – особенно в ХХ веке, когда начинаются разговоры о постиндустриальной фазе социальной эволюции, – продолжает утверждать себя в различных сферах жизни именно как общество знания. Означает ли это, что люди стали глубокомысленнее, проницательнее, что они стали лучше понимать себя и других? Ничуть нет. Основное, в чем они преуспели, – это способность контролировать явления окружающей материальной действительности. Они постигли законы природы, поставив ее себе на службу, но в самих себе лучше разбираться не стали. То есть практически востребованный прогресс знания в обществах модерна распространялся, главным образом, на область естественных наук и их технических приложений.

Естественные науки обладают в сознании современного человека почти непререкаемым авторитетом. Но почему? Потому ли, что его приводит в восторг «полет мысли», «стремление и способность разума к освоению новых горизонтов»? Скорее всего, его восхищает другое – не научный поиск, воображение или фантазия ученого, но конкретные утилитарные результаты всего этого: что можно передавать звук и изображение на расстоянии, готовить пищу, не разжигая огня, передвигаться в пространстве с невероятными по меркам пешехода скоростями и т.п. Современный человек может не разбираться в науке, но он доверяет ей, ‑ потому что она помогает удовлетворять актуальные для него потребности.

Творцы новоевропейского естествознания и идеологи сциентизма, начиная с Ф. Бэкона, не отрицали этой практической целевой ориентации научного знания, но она была для них не единственной и не понималась столь вульгарно. «Естественные науки, … – пишет Макс Вебер, ‑ считают само собой разумеющимся, что высшие законы космических явлений, конструируемые наукой, стóят того, чтобы их знать. Не только потому, что с помощью такого знания можно достигнуть технических успехов, но и «ради него самого» – если наука есть «призвание»»[4]. Приносить пользу людям, делать их более приспособленными, освобождать от страха перед стихиями, продлевать жизнь – все это очень благородно. Хотя стремление к открытию тайн мироздания, воплощающихся, например, в законах механики или физиологии, в глазах ученого едва ли могло быть оправдано исключительно заботой о том, чтобы какой-нибудь обыватель, потянувшийся за бутылкой пива, не упал со стула.

Так сциентизм в современных обществах перерождается в узко прагматический «техницизм» или «технократизм». Присущая человеку творческая страсть к познанию нового, «пытливость ума» оцениваются в лучшем случае как проявления непродуктивного, праздного любопытства. Знание поощряется лишь как подручное средство осуществляемого цивилизацией господства над миром вещей. Интеллектуальная деятельность фактически сводится к рассудку, «инструментальной рациональности», умению не размышлять и ставить вопросы, но давать «точные» ответы, строить схемы и алгоритмы решения конкретных практических задач[5].

Понятно, что гуманитарии в условиях преобладания выше обозначенного стиля мышления должны были чувствовать себя «белыми воронами». Тип знания, носителями которого они являются, не вписывается в структуры технократического миропонимания. Историки, искусствоведы, литературоведы и философы могли даже не пытаться соответствовать очерченному образцу. Обществоведы же и психологи прилагали немалые усилия по движению в данном направлении и даже добились на этом пути некоторых ограниченных успехов. Методологический натурализм, несомненно, подкупал своими достоинствами (строгостью и универсальностью выводов, непредвзятостью, «объективностью») многих исследователей социальной жизни. Однако добиться результатов, сопоставимых с теми, которые были получены в естествознании, они все же не смогли.

Степень (не)совершенства теории, описывающей такой сложный объект, как человеческое общество, не позволяла заниматься эффективной «технологизацией» социальных процессов, – по крайней мере, на том уровне, на котором в настоящее время контролируются и моделируются многие области физико-химических и биологических явлений. Попытки, конечно, имели место, но все они приводили к плачевному исходу. И рассчитывать на то, что подобная перспектива осуществится в будущем, к счастью, не приходится. Ведь такой итог означал бы полное торжество технократизма, превращающего любой фрагмент мироздания в вещь. Но так называемая «человеческая свобода» с ее способностью продуцировать «непредвиденные последствия» до сих пор оставляла амбициозных социальных инженеров, мечтающих о тотальной искусственной регуляции общественных отношений, в дураках…

Характерные примеры «жизни» и «выживания» гуманитариев в агрессивной среде современной технократической культуры можно почерпнуть из российской истории завершившегося ХХ столетия.

Российские гуманитарии в советскую и постсоветскую эпохи

Зрелое советское общество в культурном отношении представляло собой общество «по преимуществу» технократическое. О таком его характере можно с уверенностью говорить, по крайней мере, начиная с эпохи индустриализации. Рывок промышленного развития был совершен в кратчайшие сроки, что оказалось возможным лишь благодаря мощнейшему потенциалу тотальной мобилизации масс. Народ был готов свернуть горы во имя «светлого будущего», «счастья грядущих поколений» и, действительно, сворачивал их. Культурными героями становятся не только рабочие, передовики производства, но и инженеры, а также люди, эксплуатирующие сложные технические устройства в новых (экстраординарных для тех лет), часто опасных для жизни условиях, – например, летчики. Валерий Чкалов, Георгий Байдуков и Александр Беляков, Анатолий Ляпидевский, Валентина Гризодубова, Полина Осипенко и Марина Раскова – эти имена по степени «овеянности славой» не уступали имени Алексея Стаханова.

Любой технократизм зиждется на активистской, властно-завоевательной установке, но советский технократизм сталинских времен - особенно. Он был менее процедурно-операциональным (как технократизм протестантского типа), но более волевым, героическим. Другой его особенностью являлась коллективистская ориентация, – в отличие от индивидуалистической западной. Либеральные ценности личностной автономии воспринимались в этом контексте как совершенно неприемлемая душевная интенция. Счастье человека определялось через причастность целому, выражаясь в стремлении «ходить строем» и «петь хором». Рациональное преобразование материального мира также понималось как грандиозное и широкомасштабное предприятие, требующее всенародных усилий.

В общий тренд подобных веяний вписывалось также всеобщее увлечение спортом и физической культурой. Повсюду воспеваются динамические добродетели: «Ну-ка солнце, ярче брызни/ Золотыми лучами обжигай/ Эй, товарищ! Больше жизни!/ Поспевай, не задерживай, шагай!». Остановиться, задуматься невозможно – затопчут. Инженеров и летчиков – этих рыцарей социалистического модерна, – как и загорелых мускулистых спортсменов, любят девушки[6].

Декадентные юноши серебряного века, худые и сутулые, с музыкальными пальцами, бледным цветом лица и утомленными (или болезненно горящими) глазами, давно вышли из моды. В свою очередь также типаж ученого, вдохновляемого чистой любознательностью, – эдакий книжный червяк, «очкарик» с протертыми локтями на пиджаке, не вылезающий из библиотеки или хранилища экспонатов, рассеянный и вырванный из общего течения практической жизни (Жак Паганель, или кузен Бенедикт – подслеповатый энтомолог из «Пятнадцатилетнего капитана») не являлся для большинства советских граждан культурно и психологически привлекательной фигурой.

В послевоенное время категория достойных подражания и почестей профессий расширилась. В нее вошли физики, причем, прежде всего, прикладники и экспериментаторы, первопроходцы целины, «не ждущие милостей от природы» агрономы-мичуринцы, геологи, нефтяники и иные разработчики полезных ископаемых, добывающие богатства недр для народа, проектировщики летательных аппаратов и, конечно же, космонавты. Вероятно, теоретическая физика смогла добиться в Советском Союзе исключительных успехов и признания не потому, что кого-то кроме физиков интересовали проблемы устройства вселенной, материального макро- и микромира, но потому, что кто-то очень хотел получить от них новейшее оружие – атомную и водородную бомбу, или нечто еще более устрашающее. Иосиф Виссарионович, Никита Сергеевич и Леонид Ильич не слишком разбирались в физике, но возлагали большие надежды на физиков. И физики их не подвели, «оправдав доверие руководства страны и всего советского народа».

Социально-психологический тип гуманитария контрастировал с набором личностных качеств, поощряемых технократической культурой. Гуманитарий, как правило, «одиночка» – человек замкнутый, закрытый, занятый изучением неких внутренних проблем, иногда на примере самого себя. Он вечно во всем сомневается. Его нерешительность способна доходить до болезненного «паралича воли». «Он, может быть, человек и неплохой, но какой-то непонятный, не наш, не советский…». Тем более, по своему характеру он склонен к «паразитированию», если и не институциональному (т.к. он, скорее всего, где-то работает), то уж, по крайней мере, к семейно-домашнему.

Яркие «комедийные» образы гуманитариев можно найти в советской литературе и кинематографе. Показательно, что средства сатиры оказывались самой мягкой и самой терпимой формой оценки стиля жизни таких людей. Упомянем здесь для иллюстрации имена двух хорошо известных персонажей. Первый (постреволюционный тип, НЭП) – Васисуалий Лоханкин, обитатель «Вороньей слободки» из «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова. Второй (послевоенный тип, оттепель) – Лев Евгеньевич Хоботов, редактор и филолог-полиглот из кинофильма «Покровские ворота», снятого М. Козаковым по одноименной пьесе Л. Зорина.

В этих образах гиперболически концентрируются заслуживающие иронии черты реальных представителей российско-советской гуманитарной интеллигенции. Оба являются инфантильными субъектами, «большими детьми», не способными самостоятельно решать житейские проблемы, но при этом весьма образованными. Хоботов знает множество языков, литературу всех стран и народов, его речь пестрит фрагментами из классических произведений, но он не может сварить себе яйцо на завтрак. От обоих «уходят» жены, причем и в том, и в другом случае – к людям деловым и практическим: Варвара – к инженеру Птибурдукову, а Маргарита Павловна – к «мастерущему» и «рукастому» Савве Игнатьевичу, бывшему граверу (причем Хоботов остается жить «при ней»).

Недобрую службу сослужила имиджу советских общественных и гуманитарных наук их многолетняя идеологизация. Начиная со второй половины 50-х годов, коммунистические максимы постепенно утрачивали для населения страны актуальный смысл, переставая играть роль «референтных истин». К «священному квадривиуму» вузовского марксизма-ленинизма, включавшему в себя историю ВКП(б) – КПСС, диалектический и исторический материализм, политическую экономию и научный коммунизм, многие студенты – особенно будущие инженеры и представители практических профессий – относились с выраженной неприязнью. Но сдавать экзамены приходилось, а преподаватели идеологических дисциплин внушали порой страх не меньший, чем ведущие курсы начертательной геометрии, сопротивления материалов или деталей машин (что, правда, обычно сочеталось с гораздо меньшим уважением в адрес первых).

От гуманитариев, когнитивно заинтересованных в собственном предмете, так же, как и все, вынужденных нести подневольную ношу догм официозного марксизма, и, увы, обычно находившихся под его интеллектуальным влиянием, заметно отличались идеологические карьеристы, – люди, способные к принятию любых удобных для них взглядов и преследующие в своей жизни отнюдь не высокие познавательные цели. Они, разумеется, умело «мимикрировали под науку», но это едва ли кого-то могло ввести в заблуждение. При этом фон, создаваемый их литературно-пропагандистской деятельностью, отпечатывался темным пятном на образе всего обществоведческого и гуманитарного сообщества.

Идеологические дисциплины превращали советские социально-гуманитарные науки в суррогат, начисто отбивая охоту заниматься ими у многих потенциально расположенных к их изучению людей. Правда, некоторым отраслям знания о человеке и обществе в силу их предметной специфики все же удавалось сохранять известную дистанцию по отношению к идеологическому дискурсу: в таком «сравнительно благоприятном» положении находились, например, лингвистика и языкознание, особенно классическое, некоторые исторические субдисциплины, исследующие досовременные культуры и неевропейские регионы мира (востоковедение и др.), фольклористика, отчасти этнография, некоторые разделы психологии, мало понятные «авторитетным инстанциям» междисциплинарные области и методические приложения ряда наук.

Между царствами сциентизма – технократизма и идеологических эрзац-дисциплин образовывалась огромная пропасть, при этом как бы незаметная для человека. Содержание советского школьного образования, задававшего стандартизированные направления профориентации молодежи, распадалось на два цикла. Первый – доминирующий и сильно дифференцированный – естественнонаучный. Второй – как бы классически-гуманитарный, состоящий из литературно-языкового и исторического компонентов. При этом гуманитарное знание представало в сознании учащихся сугубо описательным.

О существовании теоретического, т.е. собственно научного его компонента они, как правило, даже не догадывались. И, спрашивается, откуда они должны были знать, что есть на свете различные концепции и подходы (кроме «всесильного и верного» учения), интерпретирующие психические, социальные, политические, экономические, демографические, коммуникативные, языковые, духовные, культурные, исторические, религиозные, познавательные, эстетические и т.п.… процессы и феномены? Отдававшее сусловщиной обществоведение и вызывавшая лишь насмешки фарисейская «этика и психология семейной жизни» только усугубляли ощущение пустоты, отталкивая школьников от выбора гуманитарной профессии.

Вхождение в постсоветскую эпоху ознаменовалось поверхностным гуманитарным «квазиренессансом». Идеологический контроль более не проводился, репрессированные в прошлом науки были полностью реабилитированы, открывались кафедры и факультеты, учреждались журналы, делались переводы, издавалась и переиздавалась вновь обретенная классика, писались учебники и т.д. Но отношение общества к фигуре гуманитария принципиальным образом не поменялось.

Гуманитарии по-прежнему живут в окружении прагматиков и технократов. Представители бизнеса, менеджеры, практики хозяйственных отношений - такие же, в сущности, носители инструментально-рациональной мироориентации, как и «инженеры» советского образца. К этому прибавляется еще и объяснимое усиление постдефицитной массовой установки на потребление, предпочитающей ценностям познания и поиска «комфорт и уют», обладание, владение, удовольствие. В то же время в мире состоятельных людей частично возрождается спрос на гуманитариев как «декоративных собачек».

Здесь примечателен гендерный аспект, уходящий своими корнями еще в ХIХ век. «Серьезный» человек, пускай даже «вполне культурный», не может себе позволить заниматься такими «несерьезными» вещами, как гуманитарные науки: он должен зарабатывать деньги, считать, организовывать, управлять, строить, проектировать. Ведь это, так сказать, – «мужские» виды деятельности. А вот жена – пожалуйста! Пусть читает «заумные» книжки, играет на пианино, водит детишек в музеи и т.д.

В советское время такая вариация на тему описанного Т. Парсонсом разделения «инструментальных» и «экспрессивных» ролей обнаруживалась в типовых брачных союзах: он – инженер, военный, ответработник, начальник, она – учительница литературы, музыки или иностранного, руководитель изостудии или драмкружка, рядовой научный сотрудник. Материнское наставление дочери могло звучать приблизительно так: «Учись девочка хорошо, тогда и муж будет хороший…». Сейчас, как и прежде, кадры, удовлетворяющие данный запрос, куют «факультеты невест». Однако предложение теперь, кажется, превышает удовлетворяемую им социальную потребность: к «барышням с филологического» присоединяются ныне девушки, получившие искусствоведческое, культурологическое, психологическое, социологическое, философское образование.

«Мужественно-авторитарный» технократ вырабатывает для себя субъективное обоснование своего превосходства над гуманитарием, тем более если в роли последнего выступает женщина. Ну а мужчина-гуманитарий предстает под таким углом зрения как «не настоящий мужик». Технократ как «хозяин вещей, людей и обстоятельств» обычно уверен в своей значимости: ведь это без него жизнь в обществе остановится: не будут ходить поезда, строиться дома, выдаваться ссуды в банке. А от гуманитария какая польза – болтовня одна, да и только?![7]

Типичный технократ относится к гуманитарному знанию как к знанию «недоделанному», «неполноценному», а гуманитарные профессии считает «карьерно ущербными». Попавшемуся ему под руку гуманитарию он постоянно задает один и тот же вопрос: «Ну, вот ты скажи мне, чем ты конкретно занимаешься и кому все это нужно?» А ответить на него и вправду бывает мудренó, особенно если ответ не сильно интересует того, кто его задает. Одна моя знакомая посочувствовала мне перед лекцией по социологии, которую я должен был прочесть перед будущими агрономами, ветеринарами и зоотехниками: «Тебе, – сказала она, – наверное, трудно будет объяснить этим людям, как преподносимые тобой знания помогут повысить урожайность их полей и удой их коров...».

Носитель технократического миропонимания может демонстрировать различные модели отношения к фигуре гуманитария – от нескрываемого презрения и высокомерия до расположения и благожелательности, как правило, сочетающихся со снисходительностью и попечительски-покровительственной позицией. Гуманитарий может определяться как «неудачник», но и также как «чудак», «не от мира сего», «странный парень», «диковинный персонаж», «интересная личность».

Однако в некоторых случаях здесь проявляется чувство «ресентимента»[8] – самообмана и слабости, оправдывающих собственный выбор, и осуждающих «чужой», переживаемый при этом как тайно вожделеемый и привлекательный. Скрытая зависть к чужим «достоинствам» и неспособность измениться самому побуждают субъекта ресентимента выставлять данные «достоинства» в качестве «недостатков». Правда, в ситуации развертывания отношений «технаря» и «гуманитария» ресентимент может определять внутренние психологически и ценностно окрашенные аргументации как первого, так и второго.

Причем упреки в неискренности, высвечивающие ресентиментные мотивы «оппонента», также являются взаимными. Прагматик-технократ имеет некоторую долю основания считать гуманитария неудачником, стремящимся завуалировать свою неспособность реализоваться в практических областях красивыми фразами о возвышенно-духовном характере избранного им пути. Гуманитарий в свою очередь может усматривать в высокомерном отношении к нему прагматика-технократа «тайную зависть» и культурный конформизм, прикрывающиеся типовыми апелляциями к здравому смыслу, прозе жизни, требованиям дня и т.п. И оба они будут правы лишь отчасти.

…Чтоб не пропасть поодиночке

Как сегодняшние российские гуманитарии адаптируются к социальному и культурному контексту, в котором протекает их профессиональная жизнь? Распад системы официального советского обществоведения привел к «параду суверенитетов» социально-гуманитарных наук. Самостоятельности потребовали и новообразованные в условиях интеллектуального хаоса области и мультидисциплинарные комплексы, о которых до этого никто ничего не слыхивал. В известной части профессионального сообщества возобладали настроения своего рода «сектантства» и «сепаратизма». Фрагментаризация интеллектуального пространства социально-гуманитарных наук была отчасти продиктована нуждами специализации, но не только ими.

Началась борьба за «малые» (доступные нашему брату гуманитарию) ресурсы: нужно было срочно утверждать свой статус в очень зыбкой среде, для чего требовалось открывать или переименовывать кафедры, факультеты, направления подготовки студентов, диссертационные советы, убеждать в целесообразности таких мер академическое и вузовское начальство. Иногда для этого даже приходилось придумывать «новые науки» и направления исследований. Дисциплины, теснейшим образом связанные между собой (в предметном, методологическом и историческом аспектах) поспешили уединиться. Философы читают одни книги и журналы, социологи – другие, психологи – третьи, политологи – четвертые, экономисты – пятые. Многие говорят и пишут о близких темах, но не догадываются об этом. Само гуманитарное знание от такого «изоляционизма», разумеется, только страдает.

Государство, – вполне технократическое по части своих методов и приемов – гуманитарно-социальные науки «не трогает» и одновременно просто пытается «не замечать», ведь от них в ближайшей перспективе «нет ни опасности, ни проку». Само по себе подобное отношение (памятуя о советских временах) можно было бы считать благом. Наука притягивает меньшее количество карьеристов, поскольку по понятиям карьериста здесь слишком плохо кормят. Наука становится «относительно свободна», но оборотной стороной этого оказывается и свобода «положить зубы на полку».

Гуманитарно-социальные науки в силу своей профессиональной компетенции пытаются что-то говорить об обществе, государстве, других институтах и субъектах, но заинтересованность в их изысканиях, как правило, не обнаруживается. Экспертное знание остается наедине с самим собой – без клиента, средств, статуса и престижа. В этом смысле удивительными кажутся сетования министра образования и науки, что сегодня в России по профилю гуманитарных дисциплин проводится всего 3% исследований, а диссертаций защищается 50%[9]. Снижение качества научной работы идет параллельно с утратой интереса материально независимых и платежеспособных социальных субъектов к ее результатам. Ведь «декоративных собачек» тоже надо хотя бы немного кормить…

Перспективы формирования новых, эвристически значимых направлений и концептуальных подходов в отечественном социогуманитарном знании ограничиваются и рядом внутринаучных обстоятельств. Чрезвычайно длительный период верности чудесным образом «интеллектуально забальзамированной» теоретико-методологической доктрине, созданной в середине позапрошлого столетия и, – при всем уважении к ней, – устаревшей (именно в случае монологического ее прочтения) уже более века назад, не прошел даром.

Отставание в некоторых областях сегодня выглядит чудовищным. ХХ век, как и частично век ХIХ, в истории социально-гуманитарных наук за исключением некоторых фрагментов «прошли мимо нас». (Если не считать узкой группы историков мысли, которые все это знали, но вынуждены были молчать). Поэтому многие российские гуманитарии сегодня бросились читать, наверстывая упущенное. Но это нельзя сделать в спешном порядке, нахрапом, иначе может случиться мыслительный «заворот кишок».

Вебер и Зиммель, Дюркгейм и Мосс, Фрейд и Юнг, Гуссерль и Хайдеггер, Витгенштейн и Поппер, Уайтхед и Рассел, Сартр и Фуко, Ортега-и-Гассет и Унамуно, Хёйзинга и Бродель, Мизес и Хайек, Кейнс и Шумпетер, Малиновский и Леви-Стросс, Парсонс и Мертон, Бурдьё и Луман… быстро не читаются. Также не читаются в скором режиме Хомяков и В. Соловьев, Кареев и Ковалевский, Струве и Туган-Барановский, Новгородцев и Кистяковский... Понятно, что гармонично встроиться в контекст мировой научной дискуссии для традиции, выпадавшей из нее на долгое время, то же оказывается не слишком просто.

В свете сказанного задачами профессионального цеха российских гуманитариев и обществоведов становятся, на наш взгляд: освоение и популяризация лучших достижений «классики» наших наук, отечественной и зарубежной, относящейся как к ближайшему, так и отдаленному прошлому, консолидация и солидаризация во имя общего дела, преодоление ограничивающей когнитивные возможности интеллектуальной раздробленности, открытие мульти- и междисциплинарных исследовательских контекстов, «пропаганда» гуманитарных знаний среди людей, не поглощенных всецело культурным механизмом инструментально-рациональной цивилизации. Гуманитарии одной страны, ради того, чтоб не пропасть по одиночке в железобетонных технократических джунглях, объединитесь вы, наконец?!

Примечания:

[1] См., напр.: Негуманитарная эпоха: Беседа с А. Ивановым // Мыслящая Россия. Картография современных интеллектуальных направлений / Под. ред. В. Куренного. М.: «Наследие Евразии», 2006.

[2] Слово, имеющее на Западе нейтральную окраску (гуманистический как «относящийся к человеку»). Иначе говоря, смысловые наполнения понятий «гуманитарный» и «гуманистический» в русском и европейских языках как бы меняются местами.

[3] Интересно, что в Средневековье, до новоевропейской революции в естествознании, разделение наук на «точные» и «неточные», не заострялось. К «свободным искусствам» (artes liberales) относились, наряду с грамматикой, риторикой и диалектикой, также арифметика, геометрия и астрономия. В ту пору гораздо более важная граница пролегала между перечисленными «светскими» областями знания, с одной стороны, и «истинами веры», с другой.

[4] Вебер М. Наука как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С.719.

[5] Данное качество именуется на сленге людей «с инженерным складом мышления» тонким образным словом «соображаловка».

[6] Эстетические образцы этих типов живут своей жизнью в вестибюлях многих станций московского метро.

[7] Поэтому в качестве собирательного наименования социально-гуманитарных дисциплин представители естественнонаучных и технических специальностей нередко используют слово «болтология».

[8] Данный социопсихологический феномен, впервые проинтерпретированный Ницше, стал темой специального исследования Макса Шелера. См.: Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга, 1999.

[9] Мельникова И. Оседлать волну (интервью с А.А. Фурсенко) // Итоги. 2007. №49 (599) <http://www.itogi.ru/Paper2007.nsf/Article/Itogi_2007_12_02_01_4917.html>

См. также:

Обсудите в соцсетях

Система Orphus

Главные новости

28.07 21:03 Суд отклонил иск Буковского о клевете в деле о «непристойных» фотографиях
28.07 20:51 Экс-глава ФТС решил «попробовать что-нибудь еще»
28.07 20:31 Бронзовую медалистку Игр-2012 из России отстранили от Олимпиады в Рио
28.07 20:30 «Джебхат ан-Нусра» объявила о разрыве с «Аль-Каидой»
28.07 20:13 МИД Украины выразил России протест из-за включения Крыма в состав ЮФО
28.07 19:59 Депутатов и сенаторов созвали на обсуждение кандидатуры посла РФ на Украине
28.07 19:55 Песков подтвердил гуманитарный характер операции в Алеппо
28.07 19:40 Арбитраж в Петербурге признал Кехмана банкротом
28.07 19:32 Экс-глава управления ФТС получил пять лет за хищение 125 млн рублей
28.07 19:27 Путин наградил президента ВТБ орденом «За заслуги перед Отечеством»
28.07 19:14 IAAF опровергла получение запроса Исинбаевой об участии в Олимпиаде
28.07 19:09 Исинбаева нашла способ вернуть ВФЛА доброе имя
28.07 18:57 Двукратный чемпион мира по борьбе Лебедев отстранен от Олимпиады
28.07 18:55 Минсвязи предупредило «декоммунизировавшийся» Google о проблемах с бизнесом в России
28.07 18:46 Эксперт МГУ: Участие «Роснефти» в приватизации «Башнефти» абсолютно законно
28.07 18:38 Ульяновский коллектор-поджигатель получил восемь лет колонии
28.07 18:29 Западные правозащитники снова обвинили ВКС в применении кассетных бомб
28.07 17:59 Google пообещал вернуть на карту российские названия городов и поселков Крыма
28.07 17:56 Песков объяснил назначение силовиков главами регионов и полпредами
28.07 17:47 Убытки «АвтоВАЗа» выросли более чем в пять раз с начала года
28.07 17:31 Суд признал невменяемой обвиняемую в убийстве ребенка Бобокулову
28.07 17:15 Полиция устроила обыск в офисе Балтийского банка в Санкт-Петербурге
28.07 17:13 Дагестанский спортсмен получил два года условно за осквернение статуи Будды
28.07 16:58 Путин провел встречу с назначенными полпредами и главами регионов
28.07 16:50 Читатели «Полит.ру» обвинили Мизулину в опасном политическом пиаре
28.07 16:35 СМИ сообщили о возможном возвращении Нарусовой в Совет Федерации
28.07 16:25 Минэкономразвития сообщило об отсутствии экономического спада в июне
28.07 16:05 Нил Ушаков ответил карикатурой на штраф за русский язык
28.07 15:48 СМИ сообщили об отставке правительства Кировской области
28.07 15:45 Чалый встретил отставку Меняйло «надеждой и энтузиазмом»
28.07 15:39 МЧС разработало рекомендации по безопасной игре в Pokemon Go
28.07 15:36 Место Вячеслава Володина прочат Антону Федорову
28.07 15:28 Россия назначила временного поверенного в делах на Украине
28.07 15:20 В Крыму диагностировали Google топографический кретинизм
28.07 15:09 Два фигуранта дела о крушении самолета главы Total признали вину
28.07 14:55 СМИ объяснили отставку Зурабова его личной просьбой
28.07 14:49 Charlie Hebdo опубликовал карикатуру на российских легкоатлетов
28.07 14:40 Глава антидопинговой комиссии ОКР назвал недопуск к ОИ виной России
28.07 14:36 Качество воздуха в Москве не располагает к пробежкам до конца недели
28.07 14:23 У Бельянинова нашли килограммовый слиток золота и 100 млн рублей
28.07 14:19 В студии красоты в Москве прогремел взрыв
28.07 14:03 Урок православной культуры может стать обязательным для российских школ
28.07 13:40 Михаил Зурабов освобожден от должности посла РФ на Украине
28.07 13:35 Врио губернатора Севастополя назначен Дмитрий Овсянников
28.07 13:35 Президент отрешил Никиту Белых от должности
28.07 13:25 Экспертиза «Полит.ру»: Оправдание «приморских партизан» в суде – оплеуха всей системе
28.07 13:25 Президент России сменил третьего полпреда за день
28.07 13:23 Путин упразднил Крымский федеральный округ
28.07 13:06 СМИ анонсировали отставку Белых
28.07 12:55 Путин назначил губернатора Севастополя полпредом в Сибири
Apple Boeing Facebook Google NATO PRO SCIENCE видео ProScience Театр Pussy Riot Twitter аварии на железной дороге авиакатастрофа Австралия автопром Азербайджан Александр Лукашенко Алексей Навальный алкоголь амнистия Анатолий Сердюков Ангела Меркель Антимайдан Армения армия Арсений Яценюк археология астрономия атомная энергия Афганистан Аэрофлот банковский сектор Барак Обама Башар Асад беженцы Белоруссия беспорядки бизнес биология ближневосточный конфликт болельщики «болотное дело» Борис Немцов Бразилия Великая Отечественная война Великобритания Венесуэла Верховная Рада взрыв взятка видеозаписи публичных лекций «Полит.ру» видео «Полит.ру» визовый режим Виктор Янукович «ВКонтакте» ВКС Владимир Жириновский Владимир Путин ВМФ военная авиация Вторая мировая война вузы выборы выборы губернаторов выборы мэра Москвы газовая промышленность «Газпром» генетика Генпрокуратура Германия ГИБДД гомосексуализм госбюджет Госдеп Госдума гражданская авиация Греция Гринпис Грузия гуманитарная помощь гуманитарные и социальные науки Дагестан Дальний Восток День Победы дети Дмитрий Медведев Дмитрий Песков Дмитрий Рогозин доллар Домодедово Донецк драка ДТП Евгения Васильева евро Евромайдан Евросоюз Египет ЕГЭ «Единая Россия» Екатеринбург естественные и точные науки ЖКХ журналисты закон об «иностранных агентах» законотворчество здравоохранение в России землетрясение «Зенит» Израиль Индия Индонезия инновации Интервью ученых интернет инфляция Ирак Ирак после войны Иран Иркутская область ислам «Исламское государство» Испания история История человечества Италия Йемен Казань Казахстан Канада Киев кино Китай Климат Земли, атмосферные явления КНДР Книга. Знание кораблекрушение коррупция космос КПРФ кража Краснодарский край кредиты Кремль крушение вертолета Крым крымский кризис культура Латвия ЛГБТ ЛДПР лесные пожары Ливия Литва литература Луганск Малайзия МВД МВФ медиа медицина междисциплинарные исследования Мексика Мемория метро мигранты МИД России Минздрав Минкульт Минобороны Минобрнауки Минфин Минэкономразвития Минюст мировой экономический кризис «Мистраль» Михаил Саакашвили Михаил Ходорковский МКС Молдавия Мосгорсуд Москва Московская область мошенничество музыка МЧС наводнение налоги нанотехнологии наркотики НАСА наука Наука в современной России «Нафтогаз Украины» некролог Нерусский бунт нефть Нигерия Нидерланды Нобелевская премия Новосибирск Новые технологии, инновации Нью-Йорк «Оборонсервис» образование ОБСЕ общественный транспорт общество ограбление Одесса Олимпийские игры ООН оппозиция опросы оружие отставки-назначения Пакистан Палестинская автономия пенсионная реформа Пентагон Петр Порошенко погранвойска пожар полиция Польша правительство Право «Правый сектор» преступления полицейских преступность происшествия публичные лекции Рамзан Кадыров РАН Революция в Киргизии рейтинги религия Реформа армии РЖД Роскомнадзор Роскосмос Роспотребнадзор Россельхознадзор Российская академия наук Россия Ростовская область РПЦ рубль русские националисты Санкт-Петербург санкции Саудовская Аравия Сбербанк связь связь и телекоммуникации Севастополь сельское хозяйство сепаратизм Сергей Лавров Сергей Собянин Сергей Шойгу Сирия Сколково Славянск Следственный комитет следствие Совет Федерации социальные сети Социология в России Сочи Сочи 2014 «Спартак» «Справедливая Россия» спутники СССР стихийные бедствия Стихотворения на случай стрельба суды суицид США Таиланд Татарстан театр телевидение теракт терроризм технологии транспорт туризм Турция тюрьмы и колонии убийство Украина Федеральная миграционная служба физика Финляндия ФИФА фондовая биржа Фоторепортаж Франсуа Олланд Франция ФСБ ФСИН ФСКН футбол Хабаровский край хакеры Харьков химическое оружие хоккей Центробанк Цикл бесед "Взрослые люди" Челябинская область Чечня шахты Швейцария Швеция школа шпионаж Эбола Эдвард Сноуден экология экономика экономический кризис экстремизм Южная Корея ЮКОС Юлия Тимошенко ядерное оружие Япония

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129343, Москва, проезд Серебрякова, д.2, корп.1, 9 этаж.
Телефоны: +7 495 980 1893, +7 495 980 1894.
Стоимость услуг Полит.ру
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.