О фильме Эмили Атеф «Незнакомец во мне» («Das Fremde in mir»)

– Пресс-показ будет? Говорят, хороший фильм.

– Не-а.

– Странный?

– Ну, там… женщина с ребенком…

(из разговора вахтеров в к/т «35ММ»)

«The Stranger in me» («Das fremde in mir») для предстоящего Фестиваля немецкого кино перевели как «Незнакомец во мне», как говорят, чтобы избежать ассоциаций с фильмами ужасов (вполне законных и заложенных в потенциях сюжета: восходящий к барочным мистериям мотив младенца, внушающего страх одним своим существованием, растиражированный в фильмах от гринуэевского «Дитя Макона» до бесчисленных отпрысков сатаны, воспитывающихся в инкубаторах из человеческих утроб), демонстративно пропустив мимо ушей более отчетливые порнографические ассоциации (например, с классическим порнофильмом Кирди Стивенса «Animal in Me» или, скажем, «Six In Me» [2005] Майка Метрополиса).

Режиссер и соавтор сценария Эмили Атеф уверена, что экранизировала один из 80000 случаев постнатальной депрессии, ежегодно приключающейся у немецких женщин (информация из флаера). На самом деле фильм получился о биологии и технологической цивилизации.

Ребекка после родов (прошедших на редкость успешно, в присутствии мужа и почти гламурно ― без непроизвольной дефекации и мочеиспускания, которые бывают, когда плод давит на пояснично-крестцовый отдел и II―IV крестцовые сегменты спинного мозга, соответственно) не понимает, что дальше делать с младенцем.

Актриса (Сюзанна Вольф) хорошо изображает лицом отчужденность и игру темных сторон сознания. Все ее манипуляции с ребенком наводят на неправедные мысли: например, она берет младенца на руки, а впечатление, что сейчас размахнется ― и об стену... или кормит его ― а подозрение, что подмешала крысиного яда... или купает ― и ненароком придержит пальцем минуты на три, чтоб не всплывал… Эти раздумья, легко угадываемые, потом подтверждаются: Ребекка признается психоаналитику, что у нее была мысль утопить Лукаса в детской ванночке. Мотив отравления тоже звучит, хотя и метафорически: «Я чувствовала, что мое молоко для него – отрава. Лукас его и не пил».

Примечательно отсутствие в антураже микроволновки: во-первых, фильм немецкий, а запекание младенца в микроволновке ― ноу-хау пока еще чисто американское и такие случаи пока даже поддаются исчислению (их, кажется, менее десятка), во-вторых, способ убийства ребенка должно быть естественно-незатейливым ― это принципиально для сюжета, построенного на балансировке между чистой биологией и общественными условностями. Первородящая самка, если она находится в некомфортных, стрессовых условиях (например, в зоопарке) во время послеродового психоза часто убивает и/или пожирает детенышей. Ребекка подавляет аналогичное желание, и уходит в лес ― кончать с собой.

Героиня всего дважды показана за работой, но это ключевые эпизоды фильма, которые все объясняют в ее послеродовом синдроме. Работа Ребекки ― составлять икебаны. Ее постродовое чувство ― результат производственной психической травмы. Не только в пропедевтическом смысле (работа, к примеру, рельсоукладчицей надежно гарантирует от всяких постнатальных депрессий), но и в символическом. Распределение цветов по красивым пучкам ― эмблема искусственной гармонизации естественного. Это часть символического ряда. С собственной матерью Ребекка общается по веб-камере. Материнские инстинкты ей до поры успешно заменяет свидетельство о рождении (символичен эпизод, где Ребекка забывает коляску с ребенком на улице, и полиция ее возвращает по предъявлению метрики). Их приходится навязывать и растормаживать искусственными способами, и для того имеется отлаженный механизм – сеансы психотерапии (это примечательно как прием: о подоплеке переживаний героини зритель узнает из бесед с психотерапевтом), реабилитационные центры, где Ребекка, например, учится правильно гладить ребенка; весь процесс записывается на видео и потом анализируется на предмет ошибок. Когда этот сплошной поток эрзаца приводит психику героини в социально приемлемую «норму» (перелом манифестирован в эпизоде, где она сдает в аренду свой флористический магазин), с запозданием ей удается полюбить Лукаса (младенца, в роли которого снялись шестеро младенцев для достижения эффекта предельного умиления зрителей), и тут начинает выстраиваться второй круг проблем: теперь уже Ребекке не доверяют как матери, и она принуждена переубеждать социум.

Словом, цивилизация создает невыносимо искусственные условия, провоцируя ситуацию, в которой матери, повинуясь инстинкту самки, естественно было бы убить ребенка, но давит слишком многими условностями, с которыми приходится считаться и поступить противоестественно, оставив его в живых. Когда материнские инстинкты насильственно расторможены, те самые условности, которые спасли Лукаса от возможной смерти, начинают работать против матери: ребенка обступают со всех сторон полиция и свора родственников по обеим линиям. Нереализованная угроза Ребекки нанять адвоката, т.е. попытка выстраивать отношения с отцом на языке социума, ― вовремя снимается.

В этом, пожалуй, национальная специфика фильма. В американском исполнении из фабулы обязательно получилась бы феминистская история о никем не понятой женщине, у Эмили Атеф и Эрстера Берншторф все концы сводятся к фигуре отца (Йохан фон Бюлов), и Юлиан, а не Ребекка оказывается главным героем фильма…

В Москве российская премьера фильма состоится в рамках Седьмого фестиваля немецкого кино 8 декабря в 19.00 в к/т «35 ММ» (Красные ворота).

Михаил Осокин

См. также:

«На девятом небе» Андреаса Дрезена: немецкое «nein» кинематографическому эйджизму
«Эксперимент 2» Денниса Ганзеля: курс фашизма для средней школы