Морские басни дедушки Крылова

"В метрической книге села Липовка Ардатовского уезда Симбирской губернии записано: «1863-го года августа 3-го дня рожден, того же августа 10-го дня крещен Алексий — сын помещика сельца Висяга Николая Александровича Крылова и законной жены его Софии Викторовны, оба первобрачные и православные. Восприемниками были вдова гвардии полковника Мария Михайловна Крылова и сын Наталии Александровны деревни Калифорнии Александр Иванович Крылов, которому фамилия однако не Крылов, а Тюбукин».

Мне тогда рассказали, что в Липовку был только что посвящен молодой поп, и я был первый, кого он крестил. <…> Как бы то ни было, делая свою первую метрическую запись, смущенный попик измыслил необыкновенное сословное положение Александра Ивановича и, перепутав его фамилию, чтобы не перечеркивать, исправил эту ошибку той своеобразной оговоркой, за которую мне через 25 лет пришлось дать диакону Андреевского собора красненькую (10 руб.), чтобы рассеять его «сумления» о метрической выписи и ускорить оглашение."

Так начинаются мемуары Алексея Николаевича Крылова (1863-1945), великого русского кораблестроителя. Академика, почетного члена Английского общества корабельных инженеров, Французского морского общества, Английского королевского астрономического общества и прочая и прочая. Имя этого человека сегодня носит один из ведущих испытательных и проектных центров военно-морского судостроения России: ЦНИИ им. акад. Крылова.

И носит по праву: простой перечень заслуг Крылова перед российским флотом занял бы как минимум несколько страниц. Алексей Николаевич проектировал и строил корабли, разрабатывал теоретические основы борьбы с качкой и вибрацией, занимался теорией гироскопов, руководил Петербургским опытовым бассейном (уникальная установка для испытаний моделей судов), преподавал, реформировал образовательные программы морских учебных заведений, организовывал новые – такие, как кораблестроительный факультет Политехнического института (впоследствии ставший самостоятельным вузом – знаменитой "Корабелкой"). Именно Крылов являлся автором текста знаменитого доклада 1912 года, обосновывающего 500-миллионные ассигнования на грандиозную кораблестроительную программу, осуществлению которой, однако, помешали война и революция. Крылову же принадлежит и текст итогового доклада с анализом причин гибели линкора "Императрица Мария", написанный по результатам работы комиссии по подъему затонувшего корабля в 1917 году.

Вообще, мне уже приходилось писать, что русский военный флот – вещь предельно странная. С одной стороны, его боевая история за три последних века не слишком впечатляет. С другой же – сам факт наличия флота требовал и наличия людей определенного качества. Этих людей отбирали, готовили, содержали, но вот занять толком не могли. По меньшей мере в первые два своих века флот в России был подобен магниту – он манил множество амбициозных, жадных до образования и деятельных личностей, притягивал их, однако почти не давал им простора для самореализации. Как следствие, эти люди увековечивали себя в науке, открывали антарктиды, изобретали минное оружие и теорию корабельной остойчивости, становились писателями, этнографами и композиторами – словом, уходили порой довольно далеко от непосредственных военно-морских реалий…

Одним из таких людей, поддавшихся очарованию культурной магии морского дела, стал Крылов. Он происходил из семьи, разветвленными родственными узами связанной с другими знаменитыми русскими профессорскими родами: Мещерскими, Ляпуновыми, Филатовыми (в ХХ веке к ним примкнули Капицы). Это были люди с несколько иным, чем сегодня, отношением к знаниям и образованию. Так, сам Крылов, выпустившись в 1884 году из Морского училища (бывший Морской корпус), окончил потом кораблестроительное отделение Морской академии и, уже будучи штатным преподавателем Морского училища, два года слушал лекции на 3 и 4 курсах Петербургского университета.  Вот как иллюстрирует он в своих мемуарах мысль о том, что ненужных знаний не бывает:

"Подвел меня де Колонг к стоящему посередине мастерской на поворотной платформе главному компасу его системы и начал длинное объяснение. <…>

—  Читаете ли вы по-латыни?

—  Я был в классической гимназии, и мы читали Корпелия Непота.

—  Вот и отлично,— и подает мне старинного издания брошюру Гаусса «Intensitas vis magneticae terrerstrirs ad mensuraej absolutam  revocata» (Напряжение земной магнитной силы, приведенное к абсолютной мере). — Изучите эту статью самым основательным образом, сделайте для нее конспект на русском языке и покажите мне.

Вот тут-то я вспомнил герра Котковица и его тариф, и требовательность и увидал, что и латынь полезна; не даром у Козьмы Пруткова сказано: "и теребентин кому-то полезен"; и много раз в течение моей жизни и научной деятельности мне с пользой служила латынь. Конечно, я не мог читать ни Цицерона, ни Ювенала, но все они отлично переведены на французский язык: зато я свободно разбирался в элементарно простой латыни Эйлера, несколько труднее в превосходной латыни Ньютона и еще труднее в чисто классической латыни Гаусса и Якоби.

Как бы там ни было, «Intensitas» я изучил самым основательным образом, показал конспект Колонгу, он меня как бы в разговоре основательно проэкзаменовал".

Мы видим здесь, похоже, начисто утраченную сегодня в среде точных и технических наук культуру обращения к первоисточникам – именно для этого и понадобилась латынь молодому мичману в 1884 году.

Легко предположить, что человек со столь фундаментальным интеллектом как раз и окажется способен проявить себя разносторонне. И в самом деле, Крылов:

в 1912 году участвует в работе 2-го воздухоплавательного съезда;

в 1915 году становится членом комиссии по изучению естественных производительных сил России;

в том же году избирается членом комиссии по обсуждению вопросов преподавания математики в школе;

в 1916 году становится директором Главной физической обсерватории;

в 1918 году участвует в работе комиссии по установлению поясного времени;

в 1925 году становится членом комиссии по изданию сочинений Л. Эйлера в Цюрихе;

в 1926 году участвует в составлении договора о заказе в Англии 41-дюймового телескопа для Пулковской обсерватории;

в 1927 году принимает в Париже Пушкинский архив (Онегинский музей) и отправляет его в СССР;

в 1928 году работает в Комиссии по вопросу о транскрипции русских собственных имен

в том же году становится директором Физико-математического института Академии наук;

в 1929 году – член Комиссии по вопросу о системе премий в АН СССР;

в 1932 году утверждается директором Института физики Академии наук;

в 1933 году – член ученого совета Института истории науки и техники;

в 1936 году  – зампред Комиссии по обследованию библиотеки Академии наук;

в 1941 году – председатель юбилейной комиссии в ознаменование 300-летия И. Ньютона

и т.д. и т.п.

Но есть еще одна сторона личности Крылова – не менее впечатляющая, чем любая из вышеперечисленных. Он острослов и рассказчик. О его mots при жизни академика ходили многочисленные легенды, наподобие следующей:

"Вызывают Алексея Николаевича срочно в ремонтный док. Вызывают телеграммой: "в корпусе корабля обнаружена течь". Проделав неблизкий путь, Крылов прибывает на место, его ведут в трюм. Там провожатый подводит его к одной из заклепок и показывает на нее: "Вот". На заклепке действительно повисла капелька воды. Крылов стер ее рукавом кителя. Новая капелька не появилась, однако заклепка оставалась влажной. "И сколько натекает за сутки?"- спросил тогда провожатого Крылов. "Восемь капель. Или девять." – ответил тот. "Девять капель?" – повторил за ним Крылов, - "Из-за девяти капель, молодой человек, обращаются к урологу, а не к корабельному инженеру."

Ясно, что мемуары такого человека будут нафаршированы подобными историями. Вот, скажем, вроде этой:

"Председателем правления Путиловского завода был назначен Н. Ф. Дроздов, а на его место начальником завода — ведущий свой род от крестоносцев, артиллерии генерал-майор с громкой фамилией, по-русски странно звучащей: Бордель фон Борделиус.

Впрочем, в Кронштадте долгое время заведовал комиссаратской частью всеми уважаемый тайный советник Бардаков. Его сын поступил в Морской корпус. Как-то, обходя стоявшую во фронте роту, Арсеньев спрашивает:

—  Ваша фамилия?

—  Бардаков, ваше превосходительство.

—  Какая гнусная фамилия! — внести его в списки под фамилией Бурдюков.

Перемена фамилии по закону производилась не иначе, как указом Сената по Департаменту герольдии «с высочайшего соизволения, испрашиваемого через комиссию прошений». Арсеньев, присвоив себе царские права, эту процедуру упростил."

Или такая:

"Есть еще и другая система, которой придерживался М. И. Казн, когда был директором Балтийского завода. Всякому писцу, доставшему копию официальной бумаги, в которой встречались слова «Балтийский завод», уплачивалось, независимо от содержания бумаги, пять рублей. Об этом при мне Михаил Ильич рассказал моему отцу, выразившему удивление, каким образом Михаил Ильич получил копию важнейшей бумаги и сколько это стоило.

— Пять рублей,— сказал Казн и рассказал свою систему.— За год приносят около тысячи копий, из них 995 и медного гроша не стоят, а вот за эту я бы и 10 000 руб. не пожалел."

Или такая вот байка – истинный российский инвариант:

"Теперь не помню, в 1882 или в 1883 г., сбившись с фарватера, «Неожиданный» сел на мель на залитом берегу; сняться с мели Василь Иваныч не поспел или не сумел (как говорили, его судоводительское образование состояло в том, что он раньше был ямщиком на тракте Порецкое — Промзино, пролегающем по берегу Суры, и перешел служить на пароход, потому что «к буфету ближе»). Вода быстро спала, и пароход весь год до следущей весны простоял в чьем-то огороде.

Замечательно, что в 1880 г. один из пароходов Аральской (военной) флотилии во время разлива Аму-Дарьи также сел на мель в нескольких стах саженях от берега, не успел вовремя сняться с мели и два года простоял на берегу. Но его командир, в чине капитана 2-го ранга, был искуснее Василь Иваныча, которого К. Н. Попов опять прогнал в ямщики. При посадке на мель аральского парохода был отдан якорь и, как полагалось, поднят гюйс, так что пароход стоял «на якоре» «под вымпелом», т. е. как бы «в морской  кампании». На нем каждое утро с обычной церемонией поднимали в 8 часов флаг и гюйс, на нем велся по форме вахтенный журнал, в который вписывалось все, что полагается, т. е. на левую страницу - метеорологические наблюдения, а на правую — текущие события корабельной жизни под заголовком: «Стоя на якоре близ кишлака Абдул-Чекмень, с полудня случаи». На пароходе производились все полагавшиеся «по якорному расписанию» учения, например, спуск и подъем гребных судов, обучение гребле (с одного борта по песку), пожарные и боевые тревоги, артиллерийские учения, изредка с пальбой в цель из орудий, салюты и расцвечивание флагами по царским дням и т. д., а главное,   всем  шло «морское довольствие по положению».

Такое плавание «по суху, яко по морю» продолжалось более двух лет, пока из Петербурга не нагрянуло какое-то «начальствующее лицо», возбудившее против командира и  офицеров «судное дело». Насколько помню, постановка на мель была отнесена к "неизбежным случайностям"; в остальном же командир отговаривался тем, что на Аму-Дарье бывают совершенно неожиданные паводки, и он держал вверенный ему пароход в постояннойой готовности при первом паводке сняться с мели, служба на пароходе протекала во всем согласно «Морскому уставу» и довольствие производилось во всем согласно «Уставу счетному». Состава преступления суд не нашел, все были оправданы, и дело производством прекращено."

См. также:

• Усыскин. Летняя поездка к морю
  
• Усыскин. Цена царской истерики
  
• Усыскин. Счастливый день великомученмика Сисоя
  
• Усыскин. Петербург XVI века
  
• Усыскин. Век Цусимы
  
• Усыскин. Первый орел воеено-морского флота
  
• Усыскин. Великий Аптекарь и его религия чистоты