Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
29 июля 2016, пятница, 22:42
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

ТЕАТР

РЕГИОНЫ

Лекции
08 февраля 2007, 10:00

Столыпинская аграрная реформа: замысел и реализация

 

Мы публикуем полую стенограмму лекции известного специалиста в области политической и военной истории России конца ХVIII - первой четверти ХIХ в. и социально-экономической истории пореформенной России, доктора исторических наук, профессора РГГУ Михаила Абрамовича Давыдова, прочитанной 21 декабря 2006 года в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции «Полит.ру».

Лекция Михаила Давыдова продолжает линию лекций, посвященных реформам, – их истории (лекции Александра Каменского, Виталия Найшуля, Андрея Илларионова), принципам проведения и ограничения (лекции Виктора Полтеровича, Льва Якобсона), частным реформам (лекции Бориса Салтыкова, Сергея Шишкина) и т.д.

Текст лекции

Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)
Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)

Добрый вечер. Сто лет назад началась столыпинская аграрная реформа. Это достойный повод для того, чтобы поговорить об этом выдающемся событии в истории России. Реформа замечательна, на мой взгляд, прежде всего тем, что сто лет назад власть России впервые признала большинство своих подданных равноправными гражданами, равноправными партнерами.

Мне неоднократно приходилось убеждаться в том, что для неспециалистов аграрная реформа существует в малопривлекательном комплекте, куда вместе с хуторами входят пресловутые «столыпинские галстуки», одноименные вагоны (какая издевка Судьбы!) и – иногда – неразгаданное убийство Петра Аркадьевича. Между тем это, по меньшей мере, несправедливо.

В комплексе преобразований, который в последние годы все чаще принято именовать модернизацией Столыпина (хотя, может быть, правильнее было бы говорить о модернизации Витте-Столыпина), аграрная реформа справедливо занимала центральное место. Столыпин не зря называл ее осью внутренней политики. Реформа в идеале должна была изменить к лучшему жизнь каждых трех из четырех жителей Европейской России.

Почему и за счет чего? За счет изменения их правового положения, во-первых, и изменения условий крестьянского землевладения, землепользования и хозяйствования – во-вторых, что в совокупности должно было привести к радикальному подъему жизненного уровня крестьян и вывести сельское хозяйство в целом на новый, значительно более высокий уровень. Однако по порядку.

Русско-японская война и во многом вызванная ею революция 1905 г. означали, что страна вступила в общенациональный кризис, угрожавший самому существованию Российской Империи. Подавление революции – прямая обязанность Власти – было задачей технической. Но Столыпин, зная историю буржуазных революций в Европе, понимал, что революция – чаще всего продукт внутренних изъянов общества и что если бороться только с революцией, то можно уничтожить следствие, но никак не причину. Поэтому проведение реформ в период революции, считал он, не только возможно, но зачастую и необходимо.

Масштабы кризиса 1905-1906 гг. требовали адекватного ответа, которым могла быть только программа комплексных системных реформ, предполагавшая значительное, иногда радикальное изменение вектора развития страны. Эта программа была изложена П.А. Столыпиным в его знаменитой речи при открытии Второй Государственной Думы 6 марта 1907 г.

Это была широчайшая программа системных либеральных реформ, которые касались практически всех сторон жизни страны и в определенном смысле были даже более масштабны, чем Великие реформы. Я буду краток, поскольку говорить о ней более подробно у нас нет возможности. Интересующимся советую обратиться к работе П.А.Пожигайло и В.В.Шелохаева «П.А.Столыпин. Интеллект и воля».

Программа включала законопроекты, которые должны были обеспечить терпимость и свободу совести, в то же время постепенно устраняя все правоограничения, связанные с вероисповеданием. К слову говоря, еще в период первой Думы Столыпин представил программу постепенного уничтожения ограничений правоположения евреев, но Николай II ему в этом отказал.

Следующие законопроекты были связаны с неприкосновенностью личности, с новой судебной реформой, с реформой в области самоуправления. Речь, в частности, шла о вечной мечте русских либералов – создании волостного бессословного земства, с соответствующим расширением компетенции земств вообще, с сокращением сферы административного надзора и т.д. Предусматривалось введение самоуправления в Польше и Финляндии. Административная реформа предусматривала объединение всей гражданской администрации, и прежде всего создание административных судов, которое считались одним из наиболее важных предстоящих мероприятий.

В сфере трудового законодательства планировалось введение различных видов страхования рабочих и узаконивание экономических забастовок. Наконец, Столыпин предлагал целый ряд мероприятий для развития народного просвещения. Планировались меры по дальнейшему подъему экономики, большую часть которых мы бы назвали приватизацией, и др. Здесь же он говорил о программе аграрных преобразований.

В целом, даже столь бегло перечисленные, эти меры составляют одну из наиболее четких и эффективных программ системных реформ за века русской истории; реформ продуманных, реформ реальных, т.е. тех, которые могли бы быть реализованы при жизни одного поколения. Пресловутые 20 лет из интервью газете «Волга», «20 лет покоя», – вы же понимаете, что это фигура речи, превращенная в некий символ. На деле это могло быть и 25, и 30 лет. Но те реформы, о которых говорил Столыпин, могли быть реализованы и в течение этих 20 лет.

Столыпин так определял связь между всеми этими законопроектами. «В основу их положена одна общая руководящая мысль, которую правительство будет проводить во всей последующей деятельности. Мысль эта – создать те материальные нормы, в которых должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле монарха Отечество наше должно превратиться в государство правовое».

Таковы были задачи, решение которых должно было превратить страну в «Великую Россию», не в расхожем пропагандистском смысле (Витте любил поиздеваться над тем, что «мы все кричим», как нас много и сколько у нас земли), а по сути, естественной силой вещей, как сказали бы во времена Карамзина.

Программа эта, конечно, западническая, при всем том, что Столыпин неустанно подчеркивал, что русский народ и православие – это ствол Российской Империи. Противоречия я тут никакого не вижу. И понятно, что целостность страны, которая в годы революции подверглась первым испытаниям, была для Петра Аркадьевича приоритетом №1.

Центральным компонентом преобразований должна быть стать начавшаяся уже к тому времени аграрная реформа. Традиционный взгляд представляет дело так, что крестьянская революция заставила Власть переменить на 180 градусов старую ставку на общину, и от ее поддержки перейти к ее слому, насадив повсеместно хутора и отруба, которые должны были разъединить крестьян. Новые «чумазые лендлорды» станут верной опорой режима. Т.е. реформа –вынужденный скоропалительный и не очень продуманный шаг со стороны Власти.

Это преднамеренная (если не сказать – злонамеренная) примитивизация, потому что суть аграрных проблем в России была куда сложнее, и задачи реформы, соответственно, тоже. Кроме того, неверно, что реформа была плодом 1905 г. Ведь готовить ее начали задолго до революции, хотя трудно спорить с тем, что революция внесла некоторые коррективы в головы тех, кто принимал самые главные решения в стране России.

По масштабам и громадности последствий столыпинская аграрная реформа далеко выходила за рамки сугубо сельскохозяйственной сферы, так или иначе затрагивая важнейшие стороны жизни как минимум 75% населения страны, тем самым воздействуя не только на экономическую составляющую модернизации, но также на психологическую, культурную, социально- юридическую и др.

Здесь надо сказать следующее. Как представляется, трагических событий начала ХХ в. можно было избежать. Новая модернизация России назрела давно. Потенциал реформ 60-70-х гг. в большой степени был исчерпан, притом будучи использован далеко не полностью. Лишь в эпоху Александра III началась масштабная индустриализация. При этом на фоне пресловутого роста экспорта хлеба из России к концу XIX в. в сельском хозяйстве ряда регионов страны нарастали кризисные явления. Их концентрированным выражением стали участившиеся неурожайные годы и самый настоящий голод 1891 г. Это был своего рода суммарный индекс, который говорил о неэффективности той модели развития народного хозяйства, которая установилась после 1861 г., и о том, что его пореформенная эволюция заводит и отчасти уже завела сельское хозяйство в тупик.

Вместе с тем в более широком масштабе это был кризис системы, которая была основана на господстве правительственного патернализма, на консервации тяглового строя, что выражалось в числе прочего в искусственном сохранении и поддержании общинных отношений в деревне, а также в том, что Власть игнорировала (на деле – боялась!) давно назревшую необходимость просвещения миллионов крестьян, в том числе и агрономического.

А поскольку в России рамки аграрного вопроса были куда больше площади обрабатываемых земель, условно говоря, то и поражение в Русско-японской войне закономерно вписывается в этот контекст, оно не было случайным. Правительство и народ жили в разных измерениях. Правительству хотелось влиять на мировую политику примерно так же, как в постнаполеоновскую эпоху, притом радикально ничего не меняя внутри страны. А на дворе был совсем другой век.

Едва ли не главный порок модернизации 60-х – создание для десятков миллионов крестьян своего рода особой действительности, особого мира, не в смысле общины, а в смысле реальности («вселенной», планеты, материка и т.п.) Большинство населения страны жило отдельной жизнью и до 1861 г. – в смысле бытовом, юридическом, экономическом, культурном – и, естественно, психологически было иным, нежели образованное меньшинство. Но и после освобождения масса крестьян не слишком сблизилась с ним. Более того, указанная «отдельность» получила новый импульс, поскольку правительство искусственно консервировало общинный уклад и архаичное сознание крестьянства.

Связь между этими явлениями и такими, казалось бы, сугубо хозяйственными сюжетами, как значительное падение урожайности, повсеместное засорение полей, сокращение скотоводства и др. вполне осознавали немногие компетентные современники, и по значимости первым среди них был С.Ю. Витте. Когда в 1898 г. он написал свое известное письмо Николаю II, то он предпочел вначале оперировать цифрами. Россия при 130 млн населения имеет национальный доход 1 400 млн рублей. Франция при 38 млн населения имеет бюджет в 1 260 млн рублей. Австро-Венгрия при 43 млн населения – соответственно 1100 млн рублей. И если бы благосостояние жителей России равнялось бы благосостоянию австрийских налогоплательщиков, то русский бюджет составлял бы 3300 млн, а если бы французских – то 4200 млн рублей.

Такая несообразность, писал Витте, происходила, главным образом, от неустройства крестьян. Под неустройством Витте имел в виду прежде всего их юридическую неполноценность, неполноправность и сохранение общины. Я напомню, что большинство из плеяды реформаторов Н.Милютина полагало, что после окончания выкупных платежей община должна отмереть. Однако в силу разнообразных причин община продолжала существовать, притом это ее, как сейчас бы выразились, подвешенное состояние сохранялось десятилетиями. Почему? Потому что в стране было относительно спокойно, потому что эта ситуация устраивала по разным причинам Власть и общество и т.д.

Но кризис, который был заложен самим существованием общины, нарастал – естественно, с каждым поколением площадь наделов при отсутствии контроля над рождаемостью уменьшалась. Видный русский экономист Б.Д. Бруцкус язвительно замечал, что русская интеллигенция в свое       й любви к общине и того простого соображения не понимает, что земля-то не размножается. И на рубеже XIX-XX вв. площадь наделов в ряде районов северно-черноземных губерний стала недостаточной для ведения хозяйства старыми архаическими способами, принятыми в общине. А новым крестьян не обучили (кстати, повсюду в Европе этим занималось государство). Совершенно очевидно, что при качественно ином уровне земледелия, а главное – при иных формах землепользования и на этих наделах было можно было вести достойное хозяйство, а значит, и жить достойно. Во многих случаях община перестала выполнять свою главную социальную функцию – функцию социального страхования крестьян, если так можно выразиться. Она не смогла предотвратить падения жизненного уровня крестьян, голодовок и пр.

Однако в «высших сферах» России было очень сложно поднимать вопрос об отмене общины. Дорогого стоит знаменитое якобы простодушное признание Витте в том, каким образом он понял смысл аграрного вопроса в России. Я напомню. С.Ю. пишет: « Когда меня назначили министром финансов, я был знаком с крестьянским вопросом крайне поверхностно, как обыкновенный русский так называемый образованный человек. В первые годы я блуждал и имел некоторое влечение к общине по чувству, срод­ному с чувством славянофилов…К тому же я мало знал коренную Русь, особенно крестьянскую. Родился я на Кавказе, а затем работал на юге и западе. Но, сде­лавшись механиком сложной машины, именуемой финансами Российской империи, нужно было быть дураком, чтобы не по­нять, что машина без топлива не пойдет и что, как ни устраивай сию машину, для того, чтобы она долго действовала и увеличи­вала свои функции, необходимо подумать и о запасах топлива, хотя таковое и не находилось в моем непосредственном ведении. Топливо это — экономическое состояние России, а так как глав­ная часть населения — это крестьянство, то нужно было вникнуть в эту область. Тут мне помог многими беседами бывший министр финансов Н. X. Бунге… Он обратил мое внимание на то, что главный тормоз экономического развития крестьянства — это средневековая община, не допускающая совершенствования. Он был ярый противник общины. Но более всего меня просветили ежедневно проходившие пе­ред моими глазами цифры, которыми столь богато Министерство финансов и которые служили предметом моего изучения и анализа. Скоро я себе составил самое определенное понятие о положении вещей, и через несколько лет во мне укоренилось опре­деленное убеждение, что при современном устройстве крестьян­ского быта машина, от которой ежегодно требуется все большая и большая работа, не будет в состоянии удовлетворять предъяв­ляемые к ней требования, потому что не будет хватать топлива. Я составил себе также совершенно определенные мнения, в чем заключается беда и как ее нужно лечить… Мы все кричим, что Российская империя составляет 1/5 часть земной суши и что мы имеем около 140 млн населения. Но что же из того, когда громаднейшая часть поверхности, составляющей часть Российской империи, находится или в совершенно некультурном, диком, или в полукультурном виде. И громаднейшая часть населения с экономической точки зрения представляет не единицы, а пол- и даже четверти единиц».

Надо сказать, что еще Валуев в 1870-е годы говорил о том, что пока в России будет община, крестьянство богатым не будет. Но эта мысль пробивалась очень медленно, потому что господствующие «сферы», как и ненавидящая их интеллигенция, не могли и помыслить о ликвидации общины. Позицию Власти, кроме прочего, в огромной степени подкрепляла твердая убежденность в том, что формула «самодержавие, православие, народность» продолжает работать. Эта формула, которая была совершенно адекватна в момент своего появления работала еще, по меньшей мере, полвека. Действовала она и дальше, но к концу XIX – началу XX вв., несмотря на известное равнодушие крестьян к политике, последствия 1861 г., каким бы он ни был, конечно, размывали этот айсберг. Появлялись новые люди, новые мысли.

Другими словами, аграрный вопрос можно и нужно было начинать решать до ХХ в. Это не было сделано, хотя во многом именно в эти годы была подготовлена аграрная реформа Столыпина. Революция, во многом спровоцированная несчастной и притом ненужной войной, означала, повторюсь, что в стране разразился общий национальный кризис. И в этом кризисе аграрный вопрос стал основным, прежде всего в силу преобладания крестьянского населения.

То, что современники позже называли ошеломляющим успехом столыпинской аграрной реформы, во многом произошло благодаря тому, что в первые годы ХХ в. она была подготовлена работой Особых совещаний, Редакционных комиссий, в которых участвовали Витте, Гурко, автор указа 9 ноября, Кривошеин и другие реформаторы, еще до осени 1906 г.

Указу 9 ноября предшествовала целая серия мер. В марте 1903 г. была проведена отмена круговой поруки в общине, а еще раньше – в подворных селениях. В августе 1904 г. отменены телесные наказания. К началу 1905 г., как считается, подготовка реформы была во многом завершена, были определены все цели и задачи, проведен, кроме отмены круговой поруки, закон о переселении, внесены конкретные предложения о выделах из общины, о хуторах и отрубах, о расширении деятельности Крестьянского банка, подготовлен проект изменений его устава. Наконец, 5 мая 1905 г. Министерство земледелия и госимуществ было преобразовано в Главное управление земледелия и землеустройства (ГУЗИЗ), куда из МВД передали землеустроительные отделы и переселенческое управление.

3 ноября 1905 г. Власть объявила об отмене выкупных платежей, и это формально дало основание считать реформу 1861 г. законченной. Неслучайно почти во всех официальных документах, особенно раннего этапа, аграрная реформа Столыпина называется вторым, завершающим этапом крестьянской реформы. Другим указом того же 3 ноября 1905 г. были даны новые полномочия Крестьянскому банку. 4 марта 1906 г. был создан землеустроительный комитет в Петербурге и начато создание землеустроительных комиссий на местах. 27 августа 1906 г., когда Столыпин стал уже председателем совета министров, начался перевод казенных земель в Крестьянский банк.

5 октября последовал воистину судьбоносный указ – «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц бывших податных сословий». Это был действительно решительный шаг к уничтожению неполноправного положения крестьянства и, следовательно, к ликвидации всего старого аграрного строя.

И, наконец, 9 ноября последовал знаменитый указ, который, как считается, и начал столыпинскую аграрную реформу.

На мой взгляд, очень верна мысль, согласно которой для Витте в аграрной реформе были очень важны цели юридическая и экономическая, а для Столыпина – политическая и экономическая, реализация которых в обоих случаях, естественно, привела к психологическим и культурным изменениям в стране. Различия в программах С.Ю.Витте и П.А.Столыпина вполне понятны – Витте думал, что у страны еще есть время, а Столыпин знал, что часы уже пошли.

Адекватному восприятию столыпинской аграрной реформы и сто лет назад, и в наши дни серьезно препятствует нежелание видеть теснейшую взаимосвязь и взаимообусловленность двух важнейших задач реформы – политической и экономической (социально-экономической). Конечно, стабилизация ситуации – в широком смысле слова – в стране была главной задачей, которую глобально пытался решить Столыпин. Однако аграрный вопрос по сути своей был неделим. Тот факт, что община препятствует подъему агрикультуры в стране и объективно ухудшает положение крестьян, компетентные люди прекрасно понимали и до 1905 г. Понимали они и то, что община в принципе – идеальный объект для революционной пропаганды. Но в 1905 г. выяснилось, что община заодно еще и способствует бунту, укрупняет масштабы аграрной революции. Отменил ли этот факт первое знание? Нет. Напротив, 1905 г. подтвердил, что плохое состояние сельского хозяйства усиливало недовольство крестьян и было одним из стимулов к той же самой революции. Ведь бунтовали отнюдь не только малоземельные крестьяне, но и те, кто имел вполне достаточно земли даже при тогдашнем уровне агрикультуры. Поэтому политические задачи реформы, в том числе и подрыв влияния общины, были неотделимы от решения сугубо, казалось бы, хозяйственных задач, в частности – изменения условий землепользования.

В силу неделимости аграрного вопроса две эти цели – политическая и народно-хозяйственная – были неразрывно связаны друг с другом, переплетались, покрывали друг друга. В какой-то мере они нашли выражение в известной мысли, гласившей, что «правительство поставило на сильных и крепких, а не на пьяных и убогих». Эту фразу, на мой взгляд, не вполне правильно понимают. «Крепкий и сильный» – это не кулаки-мироеды, среди которых, кстати, очень большой процент был против реформы, ибо она лишала их реального влияния в деревнях. Речь шла о людях с характером, с инициативой, людях, способных начать жизнь по-новому.

Первоочередным, конечно, был вопрос о земле. Я думаю, большинство присутствующих знают, что был момент, когда Николай II чуть было не согласился на частичную экспроприацию или покупку помещичьих земель за вознаграждение, чтобы немедленно сгладить остроту аграрного кризиса. Но это не было сделано, в частности и потому, что правительство убедилось в том, что крестьяне могут получить частновладельческие земли путем добровольных соглашений.

Отсюда новая эпоха в деятельности Крестьянского банка. Если за предшествующие десять лет Крестьянский банк оперировал 900 035 тыс. десятин, то за 10 лет (от 1906 г. до революции) в руки крестьян при содействии Банка перешло 10 млн десятин (это территория современной Болгарии), из них несколько менее 4 млн – из собственного фонда Банка, а большая часть – в порядке посреднических операций.

Затем настал новый этап в истории переселенческой политики. С обострением аграрного кризиса указом 10 марта 1906 г. было дано право переселения и без предварительной посылки ходоков всем желающим без всяких ограничений. Мы можем позже поговорить об этом подробнее. Всего число семейных переселенцев за 1906-1913 гг. составило 2,7 млн душ. А за предшествующие десять лет цифра составляет несколько более 1 млн душ, и ни в один год цифра переселенцев не достигала 200 тыс. человек, максимум 1896 г. – 177 тыс. человек. Компетентные люди полагали, что разместить в Сибири более 200 тыс. человек в год невозможно. Между тем в 1908 г. и 1909 г. их число превысило 600 тыс. Конечно, неожиданно большой наплыв переселенцев вызвал немало замешательства и затруднений на местах, издержки там были достаточно велики. Тем не менее процент обратных переселенцев упал с 18% за десятилетие 1896-1905 гг. до 12% в 1906-1913 гг.

И все же ни увеличение крестьянского землевладения за счет Крестьянского банка, ни рост переселения в Азиатскую Россию не решали аграрного вопроса. Правительство решилось, наконец, выделить инициативную часть крестьянства из-под власти крестьянского мира. Считая чувство личной собственности одним из важнейших природных свойств человека, Столыпин хотел, чтобы в России сформировался мощный пласт крестьян-собственников, который в аграрно-крестьянской стране станет, с одной стороны, основным источником формирования среднего класса, а с другой – прочным фундаментом гражданского общества и правового государства. Вместе с тем реформа должна была резко повысить уровень производительных сил в стране.

Согласно указу 9 ноября 1906 г. каждый крестьянин мог выделить свою надельную землю из общины, не считаясь с ее желаниями. Под выделом здесь подразумевалось прежде всего количественное закрепление земли в тех чересполосных участках (их бывало куда больше 100), которыми выделяющийся раньше пользовался, с сохранением участия в пользовании общими угодьями. Выделенной землей можно было свободно располагать.

Далее, указ 9 ноября порвал с принципом семейной собственности. Выделенная земля принадлежала не семье, а становилась личной собственностью домохозяина. Другими словами, узы коллективности с личного собственника снимались. При этом надельные земли по-прежнему могли переходить только в руки крестьян. Я думаю, это похоже на кое-что из того, что мы знаем по нашему времени. Во избежание концентрации надельной земли было установлено, что один домохозяин не может владеть землей в количестве свыше 6 указных наделов по Положению 1861 г. Затем правительство совершенно последовательно было вынуждено признать, что надельная земля может стать и объектом залога. Это было сделано в указе 15 ноября 1906 г.

Однако в указе от 9 ноября был выдвинут еще один фундаментальный принцип, который стал отныне руководящим в деятельности правительства, а именно – землеустройство. Было недостаточно освободить крестьянина от общины юридически, нужно было дать ему возможность вести на своей надельной земле хозяйство так, как ему заблагорассудится, надо было освободить его от принудительного севооборота. Укрепление земли в собственность оправдывается прежде всего землеустройством. Каждый домохозяин, выходящий из общины, мог требовать, чтобы его земля была выделена к одному месту.

Указ 9 ноября предусматривал два типа землеустроительных действий: единоличное и групповое. Единоличное землеустройство индивидуализировало крестьянское хозяйство, создавая хутора и отруба, т.е. сводя воедино крестьянские наделы, зачастую раздробленные на десятки «полосок».

Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)
Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)

В ходе группового землеустройства велись работы, направленные на проведение точных границ между селениями, между крестьянами и соседними владельцами и т.д. – в целом, на улучшение порядка в землепользовании крестьян и ликвидацию их юридической неопределенности вне зависимости от того, выходили они из общины или нет. Часто групповое землеустройство предваряло личное.

Тут надо иметь в виду следующее. В сущности, вся полемика по поводу столыпинской аграрной реформы сводится к тому, что историки традиционной школы говорят, что реформа провалилась, а их оппоненты, в том числе и я, – с этим, как минимум, категорически не согласны. Ведь даже за те считанные годы, что реформа действовала, в России начались серьезные перемены к лучшему. Сама идея провала реформы идет от Ленина, который, надо сказать, сразу точно понял, что успех преобразований для него равносилен крушению надежд на победу революции. Ленин в одной из статей расценил падение после 1910 г. числа крестьян, получавших свидетельства об укреплении земли в собственность, как доказательство провала реформы.

Но это была абсолютная демагогия, поскольку по законодательству 1911 г. не требовалось уже получать эти свидетельства – было достаточно акта о землеустройстве. Однако поскольку авторитет Ленина не обсуждался, то советская историография предпочитала этого «противоречия» не замечать и десятки лет твердила заклинания о «провале», о «крахе» реформы и т.п. В силу этого землеустройству как центральной и весьма успешной части реформы уделялось не много внимания, отбирались, за редкими исключениями, только негативные факты и т.п.

Поэтому, конечно, при оценке эффективности реформы на первое место нужно ставить не число укреплений земли в собственность, а число и площадь землеустроенных хозяйств.

К моменту издания указа 9 ноября уже существовали землеустроительные комиссии, созданные указом 4 марта 1906 г. И, таким образом, дело землеустройства началось.

Издавая указ 9 ноября, правительство подчеркивало, что оно считает его, как я уже говорил, завершением реформы 1861 г. В идеале полноправный гражданин, созданный указом 5 октября, должен был стать свободным собственником своей земли.

Землеустройство начиналось с подачи крестьянами ходатайств об изменении условий землепользования. Затем составлялся землеустроительный проект. Далее производились необходимые землемерные работы. И, наконец, приводились в исполнение принятые населением проекты. Число ходатайств отражало, по преимуществу, волеизъявление крестьян. Хотя нужно учитывать, что комиссии могли, в принципе, регулировать их динамику, когда это им казалось необходимым. Количественная характеристика остальных стадий работы зависела от оперативности работы комиссий, прежде всего наличия необходимого числа землемеров.

Масштабы столыпинского землеустройства можно представить по следующим двум показателям. Во-первых, за 1907-1915 гг. изменить условия землепользования пожелало почти 6,2 млн домохозяев. Это более половины всех крестьянских дворов России, или, по мнению историка В.Г. Тюкавкина, 67% общинных хозяйств страны. Во-вторых, согласно официальным данным, на 1 января 1916 г. были закончены подготовкой 87 855 землеустроительных дел по 105 104 земельным единицам для 3,8 млн домохозяев на площади в 34,3 млн десятин. Таким образом, общая площадь, охваченная землеустройством, составила без малого 375 тыс. кв. км и превысила территорию современных нам Германии и Черногории вместе взятых, или же Италии и Ирландии вместе взятых. И это без учета 10 млн десятин, перешедших к крестьянам посредством Крестьянского банка, и без землеустройства Сибири, которое превысило 22 млн десятин. Т.е. темпы землеустройства были колоссальные, невиданные, и нужно это подчеркнуть. Такого, действительно, как говорил Бабель, «Одесса не видела, а мир не увидит».

Статистика землеустройства, которой я специально занимался, показывает, что процесс землеустройства далеко не во всех губерниях шел равномерно. Это вполне естественно. Вместе с тем очевидно, что 8 губерний из 47, где шла реформа, дали почти 1/3 всех ходатайств. А 14 губерний с числом ходатайств более 164 тыс. дали половину всех ходатайств. На 20 губерний пришлось 64%. В остальных губерниях реформа шла медленнее. О причинах мы можем поговорить.

Период 1907-1915 гг. делится нормативными документами на два этапа. Это 1907-1911 гг., когда было подано 2,6 млн ходатайств, и период 1912-1915 гг., когда было подано 3,5 млн ходатайств, т.е. на 34,5% больше.

Это само по себе снимает один из вечных вопросов советской историографии о том, что реформа с 1911 г. шла на убыль. Термин «провал реформы» даже и обсуждать как-то стыдно. Анализ погубернской динамики дает обширный интересный материал для выводов, которые, конечно, далеко не совпадают с тем, что хотелось бы видеть традиционной историографии.

Я, конечно, склонен выделять период 1914-1915 гг. в особый этап, поскольку война не могла не сказаться на ходе землеустройства. И в каком-то смысле корректнее сравнивать данные за 1907-1911 гг. и за 1912-1913 гг. В чем-то они естественнее, объективнее, как мне кажется.

Из общего числа ходатайств, поданного за 1907-1915 гг., 48% относится к личным, а 52% – к групповым, притом, что в 1907-1911 гг. личных ходатайств было чуть больше, чем групповых. Опережающий рост коллективных ходатайств во второй период связан, во-первых, с тем, что Положение 1911 г., сделав землеустроительные комиссии судебными органами, фактически развязало им руки в отношении разноправной чересполосицы. А во-вторых, Первая мировая война, призвав в армию свыше 10 млн мужчин, среди которых, конечно, были потенциальные клиенты землеустроительных комиссий, понятным образом увеличила число групповых работ.

Касаясь группового землеустройства, очень важно заметить следующее. Я убежден, что адекватному восприятию столыпинской реформы сильнейшим образом препятствует лукавое якобы недоразумение, по которому этот вид землеустройства явно и неявно игнорируется или, во всяком случае, считается чем-то второсортным. Причин этому немало, в том числе фетишизация идеи всеобщей хуторизации всей страны, которая сама по себе оскорбляет интеллект П.А.Столыпина.

Большинство авторов, которые пишут о реформе, совершенно не упоминают о том, что переход крестьян к личному землеустройству был совершенно невозможен до ликвидации так называемой однопланности (во второй части нашего общения я могу пояснить, что это такое), чересполосицы, сервитутов и т.д., что до сведения к одним местам юридически и пространственно обособленного владения земель каждой деревни, каждого селения в отдельности было невозможно образование хуторских и отрубных хозяйств.

Другими словами, излюбленный тезис традиционной историографии о том, что крестьяне Нечерноземья были очень привязаны к общине, несколько обесценивается тем, что огромная их часть попросту не могла выйти на хутор или отруб, потому что их селение входило в состав «однопланных» или потому что в предшествующий период истории не были решены важные вопросы, связанные с проведением точных границ владений.

Вместе с тем, несмотря на увеличение землепользования, на землеустройство, на упорядочение аграрного строя, это была только основа для развития российского сельского хозяйства. А само развитие, как вы понимаете, было невозможно без ряда других условий, предпосылок, в том числе материального и духовного капитала. Правительственных ссуд явно не хватало, и только на основе кооперации можно было обеспечить крестьянское население кредитами. Правительство это понимало. Но, как всегда, боясь ослабить свою власть, опасаясь всякой организации, демократии, правительство занимало двойственную позицию по отношению к кооперации. Т.е., с одной стороны, оно считало необходимым не только поддерживать ее, но и активно развивать, а с другой стороны, стремилось ее удерживать под своей опекой, ставя препятствия к ее внутренней консолидации.

Рост кооперации (и не только ее) в России после 1905 г. для Европы был беспрецедентным, хотя это, конечно, был «рост с нуля». К 1 января 1914 г. число учреждений мелкого кредита превысило 13 тыс., а численность членов в них – 10 млн. Подавляющая часть этих учреждений были сельскими. В Западной Сибири и многоземельных северных губерниях сельскохозяйственная кооперация находит себе специфическую основу в маслодельных и молочных артелях. Причем и здесь первые артели были созданы по инициативе правительственных инструкторов и с правительственными ссудами.

Кооперация чаще возникала не по местной инициативе. У нас часто любят говорить – «то-то и то-то» «правительство насаждало». Да, правительство по-прежнему, цитируя Пушкина, во многом оставалось «единственным европейцем» в стране. Ну и что из этого?

Во-первых, неплохо бы определиться с понятиями «искусственность» и «естественность» в самых разных аспектах. Во-вторых, не думаю, что в истории всегда плодотворен подсчет, условно говоря, процентов той и другой. В кооперации, во всяком случае, было не много искусственного. Об этом можно судить хотя бы по тому, что правительственные средства являлись для сельских кредитных товариществ поддержкой в первый момент жизни, но в дальнейшем они быстро пускали корни и умели привлечь местные средства. На этот счет есть очень интересная статистика, хотя я не люблю средние цифры по России, но в данном случае мы можем ими оперировать. Эта статистика показывает, что лишь 16,5% этих средств были правительственными. Все остальное – это были средства, которые люди добывали на месте, это очень важно.

Если мы сложим суммы местных вкладов и займов в судосберегательных товариществах и в кредитных, то темпы роста следующие. На 1 января 1912 г. – 242 млн, на 1 января 1913 г. – 308 млн, т.е. рост свыше 20%; на 1 января 1914 г. – уже 423 млн, т.е. рост свыше 30%. Чтобы уясненить масштаб цифр, не лишне напомнить, что 250 млн руб. – это размер потерь Россией вооружений в Русско-японскую войну, т.е. это стоимость Балтийского и Тихоокеанского флотов, всех пушек, отчасти Порт-Артура и т.д. – внушительная сумма.

Духовный капитал – это агрономическая помощь. С точки зрения истории, любая из проблем, которых я так вскользь касаюсь, – это целый материк, об этом нужно писать и писать, потому что мы знаем об этом, на самом деле, еще очень мало. Это относится и к такой важной проблеме, как агрономическая помощь. Можно сколько угодно упрекать русское крестьянство и крестьянство других стран за косность, консерватизм и пр. Упрек этот неисторичен, потому что для крестьян соблюдение традиций – это гарантия выживания. В лучшем ли, в худшем ли режиме – так жили предки, и так крестьяне могут сохранить себя дальше.

Но рано или поздно правительство должно осознать, что пора «переводить» сельское хозяйство на новый уровень развития. Я думаю, что многим из присутствующих известна простая закономерность. В Средние века и в Новое время голодовки – это обычный спутник сельского хозяйства стран Западной Европы (даже в середине XIX в. в Ирландии в результате болезни картофеля от голода умер 1 млн человек. В других странах Европы этого уже не было). Но, начиная с какого-то момента, сельское хозяйство Запада резко интенсифицируется. И бывают, естественно, годы лучше или хуже, но голодовок не бывает. Голодовка – это функция от низкого уровня агрикультуры в стране. А крестьяне сами никогда агрикультуру не поднимут, этим должно заниматься общество, если оно до этого дозрело. В России же оно явно не дозрело. Но если мы посмотрим на историю стран Западной Европы, то мы увидим, что в тех странах, которые лидировали, во Франции, Бельгии, Германии, даже в тогдашней Италии, не говоря о США, сельскохозяйственное просвещение населения брало на себя государство. Это целая отдельная тема.

А в России мы ничего похожего не видим. Земства занимали позицию скорее негативную, хотя агрономическая помощь началась в губернии, которая никогда не считалась уж очень аграрной, – в Пермской, еще в 1870-х гг. Как и всегда, огромную роль играл субъективный фактор. Должен сказать, что земства – не знаю, как в вашем, а в моем сознании – довольно долго были мифологизированы, как и русская интеллигенция в целом. К сожалению, даже голод 1891 г. не во многом изменил позицию земств по отношению к сельскохозяйственному просвещению крестьян. Земства считали своей главной задачей народное просвещение и здравоохранение. Агрономическая сфера выпадала из их внимания.

При этом, конечно, были выдающиеся земства. Это земства новороссийских губерний, прежде всего Херсонской, Екатеринославской, Харьковской, нескольких других. Полтавское земство – вне конкуренции, о нем можно поэму писать. А вот земства центрально-черноземных губерний, нечерноземных губерний, за небольшими исключениями, уделяли сельскому хозяйству мало внимания. И только с началом столыпинской аграрной реформы, когда ГУЗИЗ стал обещать, что будет давать кредиты земствам на развитие агрономической помощи, история России вошла в новую стадию.

Чтобы минимизировать изложение, приведу несколько цифр, впрочем, еще не окончательных. С 1907 по 1912 гг. число правительственных агрономов, агрономов при землеустроительных комиссиях, выросло со 141 до 1400, земских – с примерно 600 до 3300.

Деятельность последних падала на более подготовленную почву, потому что в стране к началу Мировой войны было примерно 3,5 тыс. сельскохозяйственных обществ, причем, как правило, обществ малого района, которые охватывали одну или несколько деревень, могли охватывать волость и т.д.

Внешкольное образование. В 1905 г. на сельскохозяйственных курсах было 2 тыс. слушателей, а в 1912 г. – 58 тыс. Причем имейте в виду, что каждый из курсистов (так это тогда называлось), возвращаясь домой, очень часто становился учителем для односельчан. На эту тему можно очень много говорить, бездна свидетельств этого рода. В 1905 г. на сельскохозяйственных чтениях, которые проводили агрономы, присутствовало 32 тыс. слушателей. 1905 г., может быть, не самый удачный год в плане отсчета статистики (крестьяне другим были заняты), но, тем не менее, в 1912 г. (мы не знаем цифры за 1913 г.) – это 1 (!) млн слушателей.

Столыпинская аграрная реформа стала началом агротехнологической революции в России. Достаточно посмотреть на динамику перевозок сельскохозяйственных машин в России. В 1901 г. железнодорожные перевозки сельхозмашин составили 8,8 млн пудов, в 1902 г. – 10,7 млн, в 1909 г. – 21,5 млн, а в 1913 г. – 34,5 млн пудов. Т.е. за годы столыпинской реформы в этом смысле произошли очень серьезные сдвиги, о которых мы опять-таки тоже можем поговорить. Вместе с тем сразу скажу, что само по себе применение сельхозтехники не во всех случаях является индексом подъема агрикультуры, но в данном случае как раз речь идет (и я могу это легко показать и доказать) именно о начале качественно иной стадии в жизни русской деревни. Схожа динамика (даже в количественном отношении) перевозок сельскохозяйственных удобрений, хотя здесь ситуация несколько иная. Все-таки удобрения в русской деревне к началу Мировой войны не стали еще повсеместным явлением.

Приведенные цифры рисуют вполне определенные перспективы реформы, хотя это и типичный «рост с нуля». Но цифрами можно измерить то, что поддается измерению. А как измерить масштаб перемен, которые начали происходить в душе тысяч крестьян по отношению к окружающему миру, в том числе к основе своего существования – сельскому хозяйству? А эти перемены вполне определенно начались.

Поэтому, подводя итоги, я скажу, что столыпинская аграрная реформа представляла собой уникальное явление в русской истории. Она могла и должна была стать началом радикального изменения вектора развития страны. К сожалению, начавшаяся Мировая война разрушила не только реформы, но и страну, в которой они проводились. Другими словами, реформа умерла вместе со страной, которую должна была спасти. И мой взгляд на то, что такое была эта реформа, таков: это был последний шанс старой России превратиться в цветущее государство. Спасибо за внимание.

Обсуждение

Борис Долгин: В советское время Столыпин понятным образом был известен благодаря галстукам, в постсоветское время, боюсь, что многие наши сограждане черпают свои представления о нем из исторической беллетристики вроде Солженицына. В каких еще отношениях важно скорректировать представления? Каковы основные тенденции историографии, которые нужно преодолеть?

Давыдов: Я сразу скажу, что отношусь к той части историков, которая действительно считает реформы Столыпина, и аграрную реформу в частности, выдающимся и очень перспективным явлением русской жизни. Если бы война не началась в 1914 г., даже в 1915 г., а еще лучше в 1916 г., то, конечно, никаких шансов ни у каких революционеров не было бы, и школьники изучали бы реформы Столыпина точно так же, как мы изучаем Великие реформы Александра II. При этом, конечно, существует и второй взгляд. Месяц назад я участвовал в конференции в Вольном Экономическом Обществе, и там, конечно, снова были слова о «столыпинских граблях», о том, что он не учел общинную психологию, любовь и т.д. Выступал, сразу скажу, бывший советский аграрный генерал – что с него взять.

Дореволюционная оппозиция была очень мощной. Выдающийся русский экономист И.В. Мозжухин – к сожалению, погибший в годы Гражданской войны, – пророчески написал, что реформы с самого своего появления раскололи страну надвое. Он имел в виду, конечно, образованный класс страны. Неслучайно и во время обсуждения в Госдуме, и, особенно, в Госсовете очень часто большинство было в 1-2 голоса, и принимались меры в пользу реформы. А в связи с революционерами был удивительный момент. Реформа была чуть ли единственным эпизодом, когда крайние правые в Думе, в Госсовете объединялись с левыми и с кадетами, которые для нормальных людей тоже были левыми. Столыпин был им во многом просто ненавистным человеком, потому что это была личность. Они впервые против себя увидели смелого человека с высоким уровнем интеллекта, с мощной волей. Это был не Горемыкин (есть говорящие фамилии: вот что может премьер-министр с фамилией Горемыкин?..). Они увидели личность. И, конечно, то, как он себя вел, держал, как он себя мыслил, как он говорил…

Для большинства историков советского времени Столыпин был просто ненавистным человеком. Я имею в виду, прежде всего, историков примерно 1920-х гг. рождения. Вместе с тем были исключения, как покойный Виктор Тюкавкин – заведующий кафедрой в Ленинском пединституте, очень хороший историк и человек, сибирский крестьянин, с блеском закончивший иркутский истфак, а затем с блеском работавший в очень сильном московском вузе. Он всю жизнь занимался историей русского крестьянства, имел на это, конечно, все права. Кстати, он рассказывал о том, как школьником еще ездил на американских сеялке и жатке производства еще 1912-1913 гг. Ведь Сибирь с началом столыпинских реформ стала мировым рынком для сельхозтехники. Тюкавкин и его единомышленники были, конечно, исключением. Для большинства же Столыпин был ненавистный человек, просто классовый враг. Историку Анфимову, по-моему, было бы лучше его последнюю работу, «Неоконченные споры», не писать.

Сейчас существует уже новая историография. Это историк Олег Вронский, это профессор МГУ Рогалина, профессор МПГУ Проскурякова. Я думаю, что сейчас говорить об истории русской общины, не зная работ Вронского, непродуктивно, неэффективно. Очень хорошая работа написана Ковалевым, она посвящена сельскому хозяйству столичных губерний, Московской и Петербургской, охватывает не только дореволюционное, но и советское время, коллективизацию. Есть и другие имена. Конечно, у этих историков отношение к личности Петра Аркадьевича иное.

Другое дело, что сейчас есть апологетическая линия, конечно, публицистическая. Когда-то Ф.Ф. Вигель говорил о графе М.С. Воронцове, что для своего штаба Воронцов имел непогрешимость папы. И для апологетов Столыпин – это человек без недостатков. Конечно, такого не бывает. Сейчас издано очень много документов. Я не могу не отметить большую работу фонда «Наследие Столыпина», который издал, ввел в научный оборот множество новых документов, в том числе переписку Столыпина – деловую, письма с женой и др. Благодаря этим документам личность играет совершенно новыми гранями.

Григорий Чудновский: Будьте добры, ответьте на несколько вопросов – не обязательно подробно, но хотя бы ключевые моменты... Первый. Столыпину принадлежит высказывание (я привожу его не дословно, но по сути), что кому-то нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия. Из того, что вы говорили, из его личных характеристик и того проекта, который он задумал и вел, совершенно очевидно, что это конфликтный проект, который должен был натравить одних на других, расколоть страну. Интеллигенция раскололась, дворяне, наверное, было против, я думаю, много слоев. Т.е. это очень конфликтный проект. Почему он это не предполагал? Почему «великая Россия»? Это пиар такой, фигура речи?

Второй. Какую психологию вы упомянули, когда говорили, что психология последует дальше за преобразованиями? Вы сказали, что когда политические, экономические, правовые решения начнут реализовываться, там некоторым образом вырастет психология. Вопрос – из какой психологии (общинной?) и во что? Что ожидалось?

И последний. Может быть, я прослушал, но вы ничего не сказали о последнем этапе, а именно – торговле. Как предполагалось реализовать эту массовую продукцию, если бы пошла успешная земельная реформа, началось бы массовое производство? Торговые структуры тоже должны возникать не с нуля. Поясните, пожалуйста, как подразумевалась торговля. Кого с кем? И кто ее должен был осуществлять?

Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)
Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)

Давыдов: Если позволите, я начну со второго вопроса, что касается психологии. Для меня лично в многолетних занятиях столыпинской реформой важным был ответ на один вопрос для себя самого. Психология нашего народа может меняться – или мы приговорены? И я сам себе (надеюсь, когда выйдет книга, это станет очевидно и другим) ответил: «Да, может». Потому что начала меняться трудовая этика, начало меняться отношение крестьян к своему труду. Можно много говорить на эту тему. Хотя, естественно, мне, как большинству исследователей, материала всегда мало, все равно мало, но почти каждую неделю появляется новое свидетельство, потому что все-таки сохранились сотни отчетов агрономов. Эти изменения в трудовой этике очень важны. Давно существует известная позиция – крестьяне в России, бедные, вкалывали от восхода до заката, климат был очень плохим, и трудового времени было очень мало, поэтому они работали без выходных и т.д. Это мечтательная конструкция. Историки второй группы, которые опираются на реальные источники, говорят, что только за пореформенное время в среднем по стране (это статистика, в которой, скажем, современные подсчеты Миронова вполне совпадают с подсчетами князя Васильчикова, который был руководителем ГУЗИЗ до Кривошеина) число праздников увеличилось на 30 рабочих дней. Летом очень много праздников. У министра земледелия Александра III и Николая II – А.С. Ермолова – об этом тоже немало написано.

Третий вопрос. Я не очень понимаю, почему торговля – это заключительный этап реформы. Давно был всероссийский рынок. Россия к этому времени, как известно, была одним из мировых лидеров на сельскохозяйственном рынке. И, конечно, за 50 пореформенных лет система торговли хлебом и сельхозпродуктами менялась. Кстати, может быть, не все знают, что вторую статью по доходности в сельхозэкспорте России после хлеба занимали яйца и яичные желтки. Система торговли была налажена, и она совершенствовалась. Здесь были, конечно, свои изъяны, не хватало элеваторов и многого другого, но реформа не была рассчитана на то, что сербский юноша возьмет и убьет Фердинанда, а до этого – еще две Балканских войны.

Ваш главный вопрос – степень конфликтности столыпинских преобразований. Взгляд, который вы высказали, существует. В историографии есть такая точка зрения, вы вправе так думать. Но я думаю, что глобально реформа Столыпина была нацелена на достижение, наконец, в стране классового мира. Я обращаю внимание на книгу Мозжухина, о котором уже упоминал. Мозжухин как настоящий исследователь описывает на примере своих трех волостей (это несколько тысяч человек, вполне реальных, конкретных, которых он лично знал, лично описал, лично опросил, как происходит выдел, как происходит реформа) пишет: «Да, вначале конфликты». Советский историк на этом бы остановился – все в раздрае. А вот Мозжухин потом с красной строки продолжает: «Но постепенно все успокаивается». Те, кто остался в общине, с интересом смотрят на новшества, которые применяют те, кто выделился, начинают примыкать и т.д.

Рабочий вопрос. То, что предлагал Столыпин в сфере рабочего вопроса, – это очень сильное продвижение вперед. В перспективе предполагалось, что будет мировой взрыв, Мировая война, то, что Марк Алданов точно назвал самоубийством Старой Европы. К этому моменту умные министры, такие, как Бисмарк, Ллойд Джордж и другие, поняли, что имея в перспективе Мировую войну, нужно дома иметь крепкий тыл, нельзя иметь страну, раздираемую противоречиями. Отсюда и рабочая политика Бисмарка, политика, условно говоря, покупки оппозиции: помелькают в рейхстаге, по телевизору – и очень хорошо, пусть помелькают, привыкнут, им это понравится, меньше будут звать на баррикады. Советский взгляд на столыпинские реформы – это очередная материализация веры в чудо, которая так присуща нашему народу, разрыв между сверхидеальной моделью реформ и реальной жизнью.

Что касается интеллигенции. Русская интеллигенция, на мой взгляд, несет ответственность по полному счету за то, что произошло в стране в 1917 г., громадную ответственность, не меньшую, чем царизм. Народ вступил в революцию позже всех, когда его разнуздали. Но разнуздала его интеллигенция. С интеллигенцией мира быть не могло. С образованным классом – да. Для интеллигенции было только «Мы и они». Все, что от правительства, – все плохо. Вот выдающийся человек, мозг столыпинской аграрной реформы – Карл Кофод (слава Богу, его имя реабилитировано, издаются труды этого теоретика реформы). Кофод писал, что, конечно, партийные политики всегда ставят партийные интересы выше интересов страны, но нигде это не имеет такого размаха, как в России, цитирую дословно, «где любой пункт правительственной программы отвергался только потому, что это было предложение правительства». Замечу, что я понимаю под интеллигенцией. В то время интеллигенция – это концентрический круг внутри образованного класса. Это те люди, которые занимали ярко активную позицию. Помните, в «Дуэли» Чехова: «Как можно заниматься насекомыми, когда народ страдает?». Так они все были воспитаны.

Поэтому, суммируя, я не считаю реформу конфликтной. Перспектива должна была быть иной. А внутренние конфликты в стране есть всегда.

Долгин: Я попробую уточнить заданный вопрос. Понятно, что целью было разрешение существующих противоречий. Как уже было сказано, нередко результаты голосования решались одним-двумя людьми и т.д., т.е. это так или иначе вызывало определенные дискуссии, это вызывало определенное сопротивление даже наверху. Это решение проблемы по ходу не могло не вызвать обострения каких-то проблем.

Давыдов: Да, обострение «каких-то проблем», конечно, было. А как иначе может быть?

Чудновский: У меня все-таки осталось недопонимание. Есть многовековой общинный уклад. Я не специалист в этой структуре, но я понимаю это так: все одинаковые или близкие, кроме крепкого хозяина, все остальные одинаковы. Столыпин кому-то дал возможность вырваться вперед, кому-то – недотянуть, т.е. началась разноуровневость. Но как не появляется зависть?

Давыдов: Конечно, появляется.

Чудновский: Раз появляется – значит, поджог. Хочется сжечь закрома, где собрано зерно, «потому что у меня его мало». И это мы видим на революции, когда голытьба жгла кулаков с большим удовольствием. Это же одна и та же психология. Разные времена, но люди одни.

Давыдов: Все так. Просто когда мы говорим об аграрной революции или аграрных погромах 1917-1918 гг. (1905 г. пока оставим), вопрос можно сформулировать иначе: «Человек по природе мародер или нет?» Я отвечаю: «Мародер». Не зря в самых цивилизованных армиях установлены во второй половине ХХ в. наказания за мародерство. Я даже знаю солдата одной армии, который, невзирая на все наказания, взял и принес молитвенный палестинский коврик домой, как трофей. Это совершенно другая ситуация. Мы все видели: наводнение во Франции, беда в Штатах – мародерство есть. И то, что крестьяне, вчерашние хуторяне, грабили помещиков – это естественно. Как бы они их не грабили – я бы очень хотел на них посмотреть, может быть, к человечеству бы иначе относился. Это другое. Банальность, но можно и так сказать, что в 1917 г. все крестьяне, и богатые, и бедные, грабили помещиков. Причем – здесь много женщин, я не буду рассказывать, как грабили. В ходе Гражданской войны беднота и средние (хотя средние во многом считались кулаками, это от местности зависело) прикончили кулаков. По монографиям советского времени, у них осталось менее трети. А потом советская власть прикончила остальных. Восторжествовала справедливость. А такого рода конфликты, о которых вы говорите, были, есть и будут.

Давайте вспомним. Все присутствующие наверняка помнят, что в ходе проведения реформы 1861 г. был расстрел крестьян в селе Бездна. Мы можем вспомнить что-нибудь похожее в ходе столыпинской реформы? Конечно, нет. Естественно, поколачивали, бывало, соседей, поколачивали землемеров, вынуждали забирать заявления о выходе – все это было. У меня совершенно не гламурный взгляд на реформы. Я могу до Нового года, не сходя с места, рассказывать о недостатках реформы. Но как могло быть все сделано в эти считанные годы? 1907 г. для землеустройства практически пропал, потому что в 1907 г. почти все землемеры занимались делами Крестьянского банка. В моих подсчетах, когда я высчитываю среднее, я всегда 1907-1908 гг. считаю за один год, чтобы меня не обвинили в искусственном наращивании средних показателей. В 1910-1911 гг. дело уже пошло, начали набирать опыт. Здесь новый закон и положения 1911 г., на усвоение которых ушел весь 1912 г., а кое-где и 1913 г., потому что резко повысился градус юридического качества разверстания и вообще землеустройства.

Кофод писал (а он знал, о чем пишет), что землеустройство – это на 50 лет. Это он писал уже в эмиграции, совершенно спокойно, ничем не связанный. 50 лет на землеустройство.

Мы все – современники неудачных реформ, на мой взгляд. Реформы Столыпина в ближайшие же годы дали отдачу, и это выражается в целом ряде статистических показателей. А эти конфликты были неизбежны. Неравенство, к сожалению, всегда будет.

Ольга Орлова: У меня возник вопрос в связи с современной реформой местного самоуправления. Недавно я беседовала с двумя менеджерами Всемирного банка, который сейчас реализует проект реформы местного направления у нас. У них выбраны три «пилотных» края: Пермский (и, кстати, очень характерно, что они тоже отмечают Пермский край как наиболее прогрессивный, это прозвучало и у вас в лекции), Пензенский и Адыгея. Три места с совершенно случайно выбранными поселениями. И в какой-то момент они обратили внимание на то, что активность участия местных жителей и местных властей в реформе самоуправления очень неоднородна. Поскольку речь шла о трех местах, а не о всей России, то у них была возможность провести грамотное социологическое исследование, выявить корреляцию, с чем это связано. Напомню, что это стало возможно в связи с тем, что у нас теперь сельские поселения имеют собственные бюджеты. Раньше сельсовет не имел собственного бюджета и управлялся из района, а теперь имеет. Вопрос: «Готовы ли к этому наши сельские жители или нет?». Они заметили, что жители готовы к этому по-разному. Одни активно готовы, а другие и не хотят участвовать. Сначала были проведены архивные исследования, связанные с тем, какие категории крестьян жили на этих землях. И выяснилось (что, наверное, для вас как для историка совсем не удивительно), что там, где сохранялись традиции наиболее сильного закрепощения, – там, естественно, они так и живут с тех пор неактивно…

Давыдов: Это в Пензе?

Ольга: Совершенно верно. Но про Пензу они, кстати, тоже рассказывали, что это очень сильно зависело, потому что Пензенская область большая, и там тоже были и церковные крестьяне, и другие. Они сказали, что было явно видно, как зависит активность местных жителей, желание участвовать в собственной жизни от того, какие там были местные традиции, формы хозяйствования, по крайней мере, за два века, которые сохранились в архивах. У меня вопрос. Есть ли у вас какие-нибудь данные, были они или остались, были ли какие-то исследования на тему зависимости участия крестьян в столыпинской реформе в зависимости от их категории, связанной с собственностью? На мой взгляд, мы слишком много говорили об общине. Но представить себе огромную Россию, где были хуторские хозяйства – это было огромное количество разных сельских укладов, и странно было бы все свести к общине и сказать, что в этом-то и заключается коренное противоречие. Есть ли у вас такие данные?

Давыдов: Данные такого рода есть. Сейчас работы 1990-х – начала 2000-х гг., конечно, гораздо более свободны. Сейчас регионоведение очень сильно развивается, приходится сталкиваться на конференциях, рецензировать работы. Что можно сказать, возвращаясь к столыпинской реформе. Конечно, бывшие государственные крестьяне, которые имели наделы большие, чем крепостные, просто по условиям освобождения, в некоторых отношениях были гораздо свободнее, чем помещичьи крестьяне, там степень инертности была выше. Есть, конечно, сюжеты общие для всей страны. Но даже в официальных отчетах (например, агрономы пишут ежегодный отчет) бывают всплески эмоций, проявляется личность, есть очень много полезной информации. Стопроцентной зависимости нет. И все-таки там, где было больше госкрестьян, переход к кооперативам и т.д. проявляется в большей степени. Об этом можно много говорить. Вместе с тем важен момент, что огромную роль играла степень вовлеченности крестьян в рынок. Тривиально, сколько железных дорог проходит через губернию. В Пензенской губернии с этим была беда. Даже в советское время, говорят, было всего две асфальтированных дороги. Пермская губерния – она же громадная, как современная Германия, в ней старое промысловое население, люди зачастую более инициативные. Вместе с тем их землепользование иногда было просто страшным. Однопланное селение – это целая волость, 918 кусков и на 30-50 верст разброс между участками – попробуй это обработать.

Вопрос из зала: Кто оплачивал работы по землеустройству – государство или сами крестьяне?

Давыдов: Очень хороший вопрос. Мне неизвестна специальная работа, которая посвящалась бы истории финансирования столыпинской аграрной реформы, хотя потребность в этом, конечно, давно назрела. Расходы, конечно, оплачивало правительство. И за 1907-1913 гг., по подсчетам историка Дякина, на землеустройство было израсходовано 134, 5 млн рублей, на переселение – 162 млн рублей. Плюс земства на агрономическую помощь отдали 66 с лишним млн рублей. Правительственные ссуды крестьянам составили почти 33 млн из средств ГУЗИЗа. Итого в сумме это порядка 400 млн рублей, большая часть Большой флотской программы, т.е. это приличная сумма. Но стоимость приобретенных у Крестьянского банка и при его посредстве земель составила за 1906-1913 гг. (помните, я говорил о «Болгарии», которую купили крестьяне у банка) составила 1 125 млн рублей, из которых сами крестьяне уплатили только 190 млн. Т.е. Крестьянский банк фактически работал себе в убыток, в отличие от предшествующего времени. Там была очень красивая история про то, что разницу в курсе между теми обязательствами, которые он выдавал (процент-то был ниже, чем у других банков), он заплатил – 150 млн, компенсируя разницу в своих долговых обязательствах, и это тоже надо отдать на финансирование реформы. Вместе с тем совершенно понятно, что тех ссуд, которые давались землеустроительной комиссией, было далеко не достаточно. Но если отказаться от того потребительского и классового подхода, который легко прослеживается в советской историографии, то смею вас уверить, ситуация была оптимистичной, а не пессимистичной. Буквально на прошлой неделе я прорабатывал отчеты воронежских агрономов. Они только в 1912 г. стали писать отчеты, два тома, очень интересные. Там очень разные картины, но ведь все только начиналось. Мы знаем ситуации, когда люди въезжают в квартиры и начинают строить все заново.

Вопрос из зала: И второй вопрос. Вы говорите, что крестьяне выкупали землю. Соответственно, их средние наделы (меня интересует нечерноземная зона) увеличивались. После революции им отдали всю помещичью землю. Насколько принципиально увеличилась их земля после революции, по сравнению с той прибавкой, которую дали столыпинские реформы?

Давыдов: Непринципиально. Мы можем говорить о землеустройстве на надельной земле, т.е. когда просто происходит переструктурирование той сельскохозяйственной площади, которую обрабатывали крестьяне. Этим землеустройством на надельной земле, как я сказал, было охвачено 34 с лишним млн десятин. Затем мы говорим о землеустройстве в Сибири, где крестьяне получали землю практически даром, при этом они получили возможность продавать наделы в Европейской России, добывая себе таким образом подъемные на обзаведение хозяйством на новом месте. И мы говорим о покупке земли у банка. Львиная доля земель, которые покупал банк, – это юго-восток европейской России (Саратовская, Самарская губернии) и центрально-черноземные губернии. Впрочем, даже в Смоленской было довольно много продано. Вы понимаете, что по-настоящему умные люди после 1905 г. все дела в России закончили. И, конечно, большая часть земель, которыми располагал Крестьянский банк, была продана ему именно в 1906-1908 гг.

Прибавки. Средний надел по стране был порядка 10,5 десятин. Но это вилка в диапазоне от 3,8 десятин в Подольской губернии до 60,5 десятин в Олонецкой, там совсем другая жизнь. Прибавки были разные. Все зависело от того, кто покупал и как покупал. Банк предпочитал продавать в личную собственность, т.е. больше всего покупали отрубов, меньше хуторов. Хутора не везде были возможны сугубо в силу местных природных условий. Для юга, для русской степи очень актуальна проблема водоснабжения. Именно поэтому средний размер деревень в Костромской губернии – 13 дворов, в Псковской – 8-9 дворов. А в Ставропольской губернии, где шла реформа, – до 1 500. В казачьих областях, естественно, реформа не шла, и все, что я говорил об общине, к казачьим общинам никак не относится. Там войсковые агрономы зачастую появились раньше, чем в земствах. На юге в селах бывало до 1500 дворов ровно потому, что они группировались возле воды. Поэтому прибавки были разными. Все это было очень конкретно.

Вопрос из зала: В процентном соотношении – какое количество земли было добавлено большевиками, по сравнению с тем, что крестьяне получили в результате реформы?

Давыдов: Есть такая байка. Во время одной из революций во Франции в XIX в. будто бы в банк Ротшильда ворвалась возмущенная толпа с требованием вернуть средства, награбленные у французского народа. И будто бы Ротшильд вызвал главного бухгалтера и спросил: «Вот здесь пришел французский народ за своими деньгами. Сколько причитается на одного француза?» Он ответил: «Восемь франков, месье». В этом весь ужас. В десяти наиболее нуждающихся губерниях, где было самое низкое землепользование, было всего 14% помещичьих земель. Т.е. то, что эта прибавка будет совершенно ничтожной, было понятно всем. Ладно упертые эсеры, они в массе два класса закончили, что с них взять, но тут образованные экономисты… Но тогда тон был такой: «Хочешь, чтобы ты был популярен, чтобы ты «мелькал» – говори, что надо забирать землю». Никакого иного решения аграрного вопроса, кроме конфискации помещичьих земель, которые были рассадниками агрикультуры, не было. То имение своих родственников, которое Солженицын описывает в августе 1914 г., – это не фантазия. Я могу не сходя с места назвать больше десятка таких имений: любое имение возле сахарного завода, а многие из них принадлежали русской титулованной знати и не русской тоже, например, польской. Был такой уважаемый экономист Николай Огановский, который написал много статей в энциклопедическом словаре Гранат, сильный специалист, но партийный – такие были. И когда он после революции выпустил свою книгу о сельскохозяйственной географии России, партия ему тут же «вставила», ведь это было начало 20-х гг.: как это он посмел сказать, что прибавка составила, дай бог, 1 десятину на двор?! Т.е. прибавка ничтожная, это было всем понятно. С крестьянства в данном случае взятки гладки, потому что у него была вековая психология, которую никто не хотел менять. А кое-где было и меньше десятины.

Карина Геворгян: Российская империя была вроде протофедеративного государства: Финляндия, Польша имели некоторые возможности и свободы, которых не имели иные губернии России. У меня вопрос, как реформы Столыпина, и в частности аграрный аспект этих реформ, реализовался именно в инородческих губерниях? Я имею в виду, в основном, Кавказ, Поволжье – территории, населенные татарами, башкирами, калмыками.

Давыдов: В Поволжье шла реформа, как везде, на общих основаниях.

Геворгян: Какое это там вызывало сопротивление, ведь параллельно шли очень интересные культурные процессы?

Давыдов: Тогда по порядку. В Финляндии, конечно, никакой столыпинской реформы не было. Считается, что 50 губерний в европейской России. Это, конечно, неправильно, потому что, по меньшей мере, Терская, Кубанская области и Ставропольская губерния входят в состав Европейской России, т.е. их 53. Плюс 10 польских губерний – Привислинский край. Реформа шла в 47 губерниях, т.е. она не шла в трех прибалтийских губерниях, но шла в Ставропольской губернии. В Донской области шла реформа, но только для иногородних, и там она, конечно, шла очень вяло в силу разнообразных местных условий. В губерниях Поволжья она шла на совершенно общих основаниях. Скажем, Казанская губерния была одним из лидеров в групповом землеустройстве, т.е. по числу ходатайств она занимала в 1913 г. первое место, в 1915 г. – второе. Воронежская и Казанская.

Препятствием было, конечно, недостаточное знание народами Поволжья русского языка. Но в ходе реформы (в России это вообще капитальная проблема) – всегда есть проблема коммуникации между властью и поданными. Кофод пишет, что через год после начала реформы далеко не все крестьяне знали, что она началась ровно оттого, что в уездных комиссиях сидели инертные люди, безразличные, а зачастую просто партийные противники реформы. К сожалению, я не могу это сопоставить с теми культурными процессами, о которых вы говорите.

Геворгян: А в Закавказье?

Давыдов: Кавказ не был затронут реформой. Колонизация туда определенная была – разная, как и колонизация в Среднюю Азию. Это отдельная, очень большая тема. Там было очень по-разному. Конфликты, которые были, естественно, реализовались в Гражданскую войну. Но это третьестепенный фронт реформы.

Вялков: Большое спасибо, что вы нам напомнили о 100-летии реформ Столыпина. Потому что, честно говоря, этого даже не осознавал. И это довольно странно, потому что если вспомнить начало 90-х гг., каждый день в каждой газете, журнале, чуть ли не в каждой передаче телевидения говорилось о реформах Столыпина, и все они были апологетического характера, как и ваше сегодняшнее выступление. Года три тому назад я купил одну из книг Сергея Кара-Мурзы, в которой он достаточно критически отзывается о столыпинских реформах и приводит массу убедительных, на первый взгляд (поскольку я не являюсь специалистом в этой области), примеров отрицательного воздействия столыпинских реформ на судьбу России. В частности, он приводит случаи использования административного ресурса, когда выделяемое крестьяне получали при каких-то преференциях в виде более хороших наделов и т.д. Он же описывает и дает иную статистику по производству хлеба. Пытался найти у себя в библиотеке эту книгу, чтобы освежить в памяти, но не смог. Скажите, пожалуйста, можете ли вы подтвердить или опровергнуть эти утверждения Кара-Мурзы? Это первый вопрос.

И второй вопрос. Почему, на ваш взгляд, по сравнению с началом 90-х гг., заметно поубавилось энтузиазма как в отношении самого Столыпина, так и его реформ со стороны власть предержащих и представителей научной общественности? Спасибо.

Давыдов: Если позволите, я начну со второго вопроса. Столыпинская реформа настолько масштабна, что она всегда – очень удобный способ поговорить о судьбах отечества. Берет две цифры человек и говорит: «Эти цифры неотразимо показывают, что в реформе было все плохо, что ее никто не принял, что община – это наше родное, святое и т.д.» Можно с равным успехом с этими двумя цифрами произнести апологетический текст. Реформа очень многого касается. В конце 80-х – начале 90-х гг., конечно, сохранялись наивные надежды, что путем трансформации советского аграрного сельскохозяйственного строя удастся сохранить и даже возродить деревню. Нет. Это было понятно. Сельское хозяйство страны было в почти убитом состоянии уже к приходу Горбачева. Потом в этот полутруп еще и выстрелили. Я знаю, о чем говорю, потому что я не только кабинетный историк. Я более 30 лет каждый год езжу в археологические экспедиции и российскую советскую деревню знаю совершенно не понаслышке… Для власть предержащих начала 90-х гг., конечно, сравнение со Столыпиным было очень лестным, я полагаю. Слишком лестным. Но ситуация была совсем другая.

Теперь что касается книги Кара-Мурзы. Она называется, по-моему, «Столыпин – отец русской революции». Вот так объявить – значит не понимать, о чем ты пишешь. Кстати, в науке это бывает сплошь и рядом. Насколько мне известно, Сергей Кара-Мурза – не историк по образованию, а скорее политолог.

Применение административного ресурса, конечно, было. Представьте оппозицию «российская власть – российский народ». Мы знаем, что и в интеллигентных семьях очень часто раздел имущества не обходится без скандалов на всю жизнь. А теперь представим себе 105 тыс. земельных обществ, как я уже говорил, в которых тоже производится раздел имущества. Как это дело может обойтись без скандала, если понятно, что власть поощряет?

Вялков: Так, может быть, в конфликтности и есть причина неудачи этой реформы? Еще Ленин, как известно, говорил о двух путях аграрных реформ: американский, фермерский (вырезали всех индейцев и стали свободными фермерами) и юнкерско-германский. Может быть, имеет право на существование точка зрения, что она была излишне конфликтна, излишне радикальна и в силу этого не могла быть реализована достаточно успешно?

Долгин: А в чем неудача реформ, по вашему мнению? Каков критерий неудачи?

Вялков: Как известно, есть точка зрения, что если бы удались столыпинские реформы, то не было бы революции, и лектор это в какой-то степени тоже говорит…

Давыдов: Я?! Совсем нет, что вы. Что касается революции, в той части научного сообщества, к которой я принадлежу, нет ни малейшего сомнения о ее прямой связи с Первой мировой войной.

Есть знаменитая фраза начальника германского генштаба в письме к кайзеру, в которой он говорит, что нам нужно начинать войну как можно быстрее, потому что наш союзник, Австро-Венгрия, рассыпается с каждым днем, в то время как Россия скоро закончит перевооружение своей армии и тогда просто задавит нас числом своих солдат. К войне в принципе готовились. Все, что было положено по мобилизационным планам, было на месте. Просто никто не знал, что война будет такой. Из всей Европы один лорд Китченер, генералиссимус британской армии, сказал, что война будет длиться четыре года. А все думали, что к новому году она закончится. Поэтому мобилизационный запас был израсходован буквально в первые недели войны. В первые два месяца войны снарядов было выпущено в два раза больше, чем за всю Русско-японскую войну. И революция 1917 г. – это прямое следствие неудачной войны. А неудачная война – это прямое следствие много чего. Но столыпинская реформа, поверьте мне, к этому не имеет никакого отношения. Я могу эту развить, если угодно.

Александр Ионов: Спасибо большое, что я не услышал здесь заключение о пьяном русском хозяине, о ленивом характере, потому что я из крестьян и знаю, что таких на селе очень мало и они быстро подыхают, если не подготовятся к зиме. Назовите ваши книги и где их можно найти, я думаю, что многие интересуются. И вопрос. Вы уже ответили предыдущему оратору, стороннику Кара-Мурзы, но мне бы хотелось более резко. Дайте, пожалуйста, сравнительную оценку реформаторства Столыпина и сегодняшних реформаторов, их кругозора, образования и пр. Спасибо.

Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)
Михаил Давыдов (фото Н. Четвериковой)

Давыдов: Начну, как со значимого, со второго вопроса. На конференции месячной давности в Экономическом обществе, которую я упоминал, один специалист по управлению, компетентный человек, сказал, что если оценивать реформаторство 90-х гг. по 16-балльной шкале, то оценка будет 4 балла. А если оценивать реформы Столыпина, то оценка будет 15 баллов.

Долгин: А он не говорил о критериях?

Давыдов: А критерии, на мой взгляд, понятны. Есть такой тип российского реформаторства – он, конечно, отчасти берет начало с Петра I. Петр при этом как главный реформатор все-таки иногда обладал самоиронией и самокритикой: «Русское к шведскому приложа» и т.д. – вот его формулировка. А очень многим иногда кажется достаточным срезать золотую пуговицу и кружева с красивого кафтана и пришить к армяку, и это будет реформа – извините.

А один из типажей советского реформаторства: «Давайте будем использовать венгерский опыт!» В Венгрии населения меньше, чем в Москве! И это население сформировалось в совершенно иных условиях, почему-то имеет совсем другую структуру сознания. Теперь бывшие апостолы Перестройки обожают опыт Чили, опыт Пиночета. Ну, да, страна довольно длинная. Но и узкая при этом. А жителей еще меньше, чем в Венгрии. И опять-таки темперамент высокий, но совершенно другой уровень. Монетаризм. Любой человек, хотя бы чуть-чуть знакомый с экономическими учениями, хорошо знает, что даже в монетаризме есть разные школы. Да, конечно, успехи Тэтчер были реально осязаемы, и это были Успехи. Но они были вызваны тем, что реформы проводились в стране с совсем другим правосознанием, с иной трудовой этикой и бездной других вещей, о которых долго говорить. А у нас получается так: 75 лет мы жили при советской власти (я не говорю о предыдущей эпохе), а вот завтра, с 1 января 1992 г., мы начнем жить в правовом государстве. С чего бы это?

Моя книга о сельском хозяйстве России называется «Очерки аграрной истории России конца XIX – начала ХХ вв.» Продается она в магазине моего университета «У Кентавра», это в РГГУ, м. Новослободская, и в музее Маяковского, там есть книжный ларек. И я надеюсь, что в следующем году выйдет книга, посвященная истории всероссийского рынка в конце XIX – начале ХХ вв., а также книга о столыпинской реформе, она так и будет называться «Столыпинская аграрная реформа: землеустройство и агрономическая помощь».

Владимир Ковнир: Я сам экономист, пара вопросов. В принципе, все историки сходятся на том, что крестьяне по выкупным платежам за предыдущие 45 лет, в середине XIX в, довольно много переплатили, от 3 до 4 раз, по сравнению с реальной стоимостью земли. Не кажется ли вам, что в силу этого экономический базис, на который опирался Столыпин, был несколько идеализирован? Как вы оцениваете: может быть, столыпинская реформа несколько запоздала? Другие вопросы были такого рода – а надо ли было ее в принципе начинать?

Давыдов: Ну, если бы знать, что в 1917 г. начнется, можно было бы и не начинать.

Ковнир: Мы помним «последний клапан», людей нашего возраста этому учили. Были ли альтернативы, и почему они все-таки не пошли в ход? Известно, что при Александре III был запрещен выход из общины, вы упоминали Бунге и т.д. И второй вопрос, более короткий. Как вы, учитывая отсылку к вашему полевому археологическому опыту, оцениваете судьбу и жизнь современного крестьянства, его перспективу? Учитывая то, что извечный русский вопрос – как нормально начать жить на земле. Спасибо.

Давыдов: Вопросы интересные. Что касается альтернативы, то она, безусловно, была. Она заключалась в том, что надо было отказаться от претензий на одну из ведущих ролей в мировой политике. В последние годы меня в этом плане занимают Китай и Индия. Их судьба в XVIII-XIX вв. и большей части ХХ в. была, наверное, не слишком радостной для народов этих стран. И тем не менее мы видим, что сейчас Индия медленнее, Китай быстрее берут свое и начинают играть все большую роль в делах земли. Россия могла Наполеона победить, имея крепостную армию, два раза войдя в Париж с армией, состоящей из крепостных крестьян во главе с офицерами, которые, по меркам Запада, были рабовладельцами. Не все, но многие. С Наполеоном такое государство могло справиться, не говоря о соперниках XVIII в., а уже в Крымскую войну стало понятно, что ни паровоза, ни парохода на крепостной мануфактуре не построить. А недоступная даже самой простой логике Русско-японская война еще больше расставила акценты. Поэтому, если бы не лезть в авантюры, не заступаться за Сербию, не претендовать на то, чтобы быть лидером во всем, можно было бы сохранить ресурсы и гигантский потенциал (это что-то вроде политики США в те годы). П.А.Столыпин в этом плане, полагаю, мечтал хотя бы о 20 годах покоя. Однако для Власти и даже и для таких «левых», как кадеты, это было неприемлемо.

Сельскохозяйственный прогресс в общине, полагаю, глобально был невозможен. Не отдельные улучшения, а прогресс как некая система. Это вечная проблема. Известно, что в 4 тыс. великорусских общин агрономы сумели ввести травосеяние. И на этом основании даже такие ученые экономисты, как А.И. Чупров, А.С. Постников, говорили, что сельхозпрогресс в общине возможен. Интеллигенция (имеется в виду политически активная часть образованного класса), состоявшая из полудилетантов с немыслимой фанаберией, продолжала считать так же. Поверьте, это фикция. В стране были сотни тысяч общин. Как раз к Продовольственной программе и перешли бы к травосеянию (кстати, были ведь и колхозы якобы успешные). Но дело в том, что даже переход на широкие полосы, на травосеяние ничего не давал в перспективе. Был такой удивительный человек, народный писатель, крестьянин С.Т. Семенов, который спрашивал об этой перспективе: «Дальше что?» На маленьких хозяйствах, т.е. на площади в 2-3 десятины, можно благоденствовать, но для этого нужно иметь фруктовое хозяйство, садово-ягодное, пчеловодство. А если есть община, есть принудительный севооборот – как ты выделишь эти 2-3 десятины из общего общинного надела?

Почему власть ничего не меняла? Да, они ждали поджога имения, потому что со времен Пугачева ничего значимого не происходило. Ну, побунтуют где-то, ну, пришлют роту солдат, шомполами надерут избранные места – и все тихо. Вот и дождались.

Вы правы, что финансовый базис столыпинской реформы был не очень хорошим, но, полагаю, не из-за выкупных платежей. Но кто виноват? Витте оставил казну в очень хорошем состоянии. Кто же виноват, что Власть ввязалась в эту авантюрную от начала до конца Русско-японскую войну? Тем не менее в той конкретной ситуации тянуть с реформой дальше было невозможно. Я пытался сказать, что, конечно, все это надо было начинать раньше. Выдающийся русский экономист А.Н. Челинцев писал, что в русском Нечерноземье, в центральных черноземных губерниях агрономическая помощь опоздала на полвека. Кто же виноват? В данном случае – не крестьяне.

Честно говоря, у меня нет ни малейшего оптимизма относительно перспектив современной деревни. Это, кстати, касается как России, так и Украины. Было время, когда я по упитанности коровы, высовываясь из поезда, мог определить, через какую область я еду. Было очень приятно в Новороссии, в Крыму, на Северном Кавказе – хоть где-то люди живут нормально. А сейчас, когда проезжаешь через эти места… коровники, которые, как после Сталинграда, абсолютно пустые, слепые окна. Раньше были такие стада, что автобус полчаса стоял, пока стадо прогонят. Увы, у меня нет никакого оптимизма. Хотя всего я, конечно, не знаю.

Долгин: Небольшой вопрос о технологии проектирования реформ. Каким образом создавался проект? Как он учитывал анализ реальных процессов? Это поможет лучше понять, в чем удача и неудача современных реформ.

Давыдов: Вопрос важный. Огромную роль в подготовке реформы, как я говорил, сыграло Особое Совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности под руководством Витте, которая работала в 1902-1904 гг. Было создано свыше 50 губернских комитетов, которые, согласно разработанной программе, составляли подробные отчеты (они опубликованы и вполне доступны) по своим губерниям. Затем создавались общероссийские сводки по отдельным проблемам. Параллельно схожую – но не идентичную и с иным настроением – работу делала Редакционная комиссия МВД, которую часто путают и противопоставляют Совещанию Витте, потому что ей руководил враг Витте – Плеве. Комиссия, с одной стороны, в общем стояла на позиции сохранения общины, но с другой стороны, там был знаток и очень видный деятель реформы (я уже говорил), автор указа 9 ноября – В.И. Гурко, сын знаменитого фельдмаршала, очень знающий человек. Он был бы большим и хорошим министром, настоящая умница. После роспуска Совещания Витте работы велись в Совещании, которым руководил Горемыкин, работа которого, может быть, недостаточно исследована. Во всяком случае, к началу 1905 г. основные параметры реформы были уже разработаны. Оставалось провести ряд мер, среди которых главную роль играл указ 5 октября, который уравнивал сельское население, кроме инородцев, в правах с остальным меньшинством страны, т.е. создал правовой базис реформ. Подготовка, я считаю, была проведена солидно, не менее солидно, чем в свое время готовились Великие реформы Александра II.

Долгин: А на чем они основывались? На какой концепции?

Давыдов: Достаточно было знать и хорошо понимать, как живут люди в данном регионе, достаточно хорошо понимать особенности землепользования в данном регионе, настроения населения. А настроения в достаточной степени разнились, неслучайно аграрное движение в самых густонаселенных губерниях с самыми маленькими наделами не было очень активным, потому что там крестьяне прекрасно зарабатывали без земледелия: сахарные заводы, возможность сдавать в аренду свои наделы и т.д. – все это работало. Большинство Совещания Витте выступило за отмену общины. Причем там были как представители дворянских органов, так и земские деятели, т.е. очень мало людей, реально знакомых с сельским хозяйством, выступало за сохранение общины.

Долгин: Т.е. общая идея – отмена общины?

Давыдов: Да. Но сам царь до этой идеи не дозрел. Огромная беда России была в том, что такие люди, как Витте, как Столыпин, в сильнейшей степени зависели от того, что там «они» думают «в сферах», даже когда находились вроде бы наверху. Кофод, когда Столыпин, царство ему небесное, уже много лет лежал в Киеве, написал о нем: «И вот пришел Столыпин. Великан среди лилипутов». Люди такого масштаба очень сильно зависели от того, что подумают царь и его жена, которая к этому моменту уже оказывала на него очень серьезное семейное влияние.

Михаил Бланк: Михаил Абрамович, скажите, а как власть информировала крестьян о реформе? Как доносила до них суть самой реформы?

Давыдов: Самый простой способ, которым пользовались нерадивые чиновники, – просто помещали объявление на зданиях волостных правлений, т.е. туда, куда крестьяне приходили. Были органы, которые управляли крестьянской жизнью, и их ставили в известность. Но активные деятели реформ ездили по деревням, созывали сходы, устанавливали прямой контакт с крестьянами. И та неравномерность развития реформы, о которой я говорил, в очень большой степени связана с тем, что можно называть субъективным фактором в реформе, т.е. с качественным составом землеустроителей. Т.е. там, где были люди по-настоящему активные, дело шло лучше. Там, где людям было все равно, реформа шла медленнее. Об оповещении через прессу, понятно, не говорю.

Дмитрий Каменский: Два вопроса. Первый. Что было бы с вероятной аграрной реформой, если бы не было С.Ю. Витте и П.А. Столыпина? И второй. Насколько аграрная реформа пошла «туда» или «не туда» после того, как Столыпин был убит в Киеве?

Давыдов: Если бы не было Витте и Столыпина, были бы Гурко, Кривошеин, который был человеком сложным, но это был прекрасный администратор, и если он верил во что-то – он умел это делать. Была целая плеяда людей, которые могли бы проводить реформы, но Столыпин, на мой взгляд, был во многих отношениях уникален. Это был действительно человек очень сильной воли и абсолютно незаурядной храбрости. Фраза «не запугаете» – это его фраза. Не запугаете. Он носил фамилию, которая накладывала известные обязательства. К моменту гибели Столыпина, когда он уже во многом был лишен влияния, его отставка Николаем II, который совершенно не терпел рядом с собой сильных, волевых людей (об этом можно рассказывать до следующего Нового года), была предрешена, маховик реформы был во многом уже запущен, и она как бы шла сама собой. В нее уже были вовлечены миллионы людей. К моменту смерти Столыпина его влияние было уже не то, что было в первые годы премьерства.

Долгин: Но что-то могло бы измениться?

Давыдов: Я не думаю, что что-нибудь могло бы измениться принципиально, ибо он не имел уже влияния образца 1907-1908 гг.

Долгин: Ваше резюме.

Давыдов: Я очень благодарен присутствующим и за то, что они пришли, и за очень интересное, на мой взгляд, обсуждение. Мне понравилось. Спасибо.

В цикле "Публичные лекции ”Полит.ру” выступали:

Обсудите в соцсетях

Система Orphus
Подпишитесь
чтобы вовремя узнавать о новых спектаклях, публичных лекциях и других мероприятиях!
3D Apple Big data Dragon Facebook Google GPS IBM iPhone MERS PRO SCIENCE видео ProScience Театр Wi-Fi Адыгея Александр Лавров альтернативная энергетика «Ангара» античность археология архитектура астероиды астрофизика аутизм Байконур бактерии библиотека онлайн библиотеки биология биомедицина биомеханика бионика биоразнообразие биотехнологии блогосфера бозон Хиггса британское кино визуальная антропология викинги вирусы Вольное историческое общество Вселенная вулканология Выбор редакции гаджеты генетика география геология глобальное потепление грибы грипп демография дети динозавры ДНК Древний Египет естественные и точные науки животные жизнь вне Земли Западная Африка защита диссертаций землетрясение зоопарк зрение Иерусалим изобретения иммунология инновации интернет инфекции информационные технологии искусственный интеллект ислам историческая политика история история искусства история России история цивилизаций История человека. История институтов исчезающие языки карикатура католицизм квантовая физика квантовые технологии КГИ киты климатология комета кометы компаративистика компьютерная безопасность компьютерные технологии космос криминалистика культура культурная антропология лазер Латинская Америка лженаука лингвистика Луна мамонты Марс математика материаловедение МГУ медицина междисциплинарные исследования местное самоуправление метеориты микробиология Минобрнауки мифология млекопитающие мобильные приложения мозг моллюски Монголия музеи НАСА насекомые неандертальцы нейробиология неолит Нобелевская премия НПО им.Лавочкина обезьяны обучение общество О.Г.И. одаренные дети онкология открытия палеолит палеонтология память паразиты педагогика планетология погода подготовка космонавтов популяризация науки право преподавание истории продолжительность жизни происхождение человека Протон-М психология психофизиология птицы РадиоАстрон ракета растения РБК РВК РГГУ регионоведение религиоведение рептилии РКК «Энергия» робототехника Роскосмос Роспатент русский язык рыбы Сингапур смертность СМИ Солнце сон социология спутники старообрядцы стартапы статистика такси технологии тигры торнадо транспорт ураган урбанистика фармакология Фестиваль публичных лекций физика физиология физическая антропология фольклор химия христианство Центр им.Хруничева школа эволюция эволюция человека экология эмбриональное развитие эпидемии этнические конфликты этология Юпитер ядерная физика язык

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129343, Москва, проезд Серебрякова, д.2, корп.1, 9 этаж.
Телефоны: +7 495 980 1893, +7 495 980 1894.
Стоимость услуг Полит.ру
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.