ПОЛИТ.РУ: Большой взрыв стал жертвой инфляциии

Еще недавно космология, основанная на теории Большого взрыва, не могла объяснить существующую крупномасштабную структуру Вселенной. Двадцать пять лет назад началось бурное развитие модели инфляционной Вселенной, которая с высокой степенью точности дала ответ на вопрос, почему так быстро из однородной плазмы и газа образовались те галактики, которые мы наблюдаем сегодня. Рассказать о том, как менялись представления ученых о первых мгновениях зарождения Вселенной, мы попросили одного из тех, кто стоял у истоков теории инфляционной эволюции Вселенной - доктора физико-математических наук, заведующего кафедрой космологии Мюнхенского университета Вячеслава Федоровича Муханова. Интервью взяла Ольга Орлова.

Вы работаете на Западе – в Швейцарии и Германии - уже пятнадцать лет. Что вы можете сказать о западных школах космологии?

До недавнего времени непосредственно космологических школ ни в Швейцарии, ни в Германии не было. Но сейчас космология становится все более популярной во всем мире и, в частности, в Германии - где в этой области было создано несколько профессорских позиций. Надо заметить, что еще двадцать пять лет назад исследования на стыке физики частиц и космологии в Европе были не особо популярными - за исключением Англии, пожалуй. Например, во Франции инфляционной космологией начали заниматься только в начале 90-х годов. Все это произошло с большим опозданием и отставанием от реальных лидеров - России, Америки и Англии. Уже позже к исследованиям в области физики ранней Вселенной присоединились Германия, Италия Франция и Испания. Например, в Италии был осуществлен блестящий эксперимент "Bооmerang". Теперь в Европе создана коллаборация для реализации эксперимента"Plank", который должен улучшить результаты американского эксперимента WMAP.

В прежние времена, пожалуй, самая сильная школа была в России. В частности физикой ранней Вселенной занимались члены научных групп Зельдовича, Гинзбурга, Маркова. Сильные космологические школы были и в Америке - например, Пиблса и Вилкинсона.

Когда заходит речь об истории науки, Германию обязательно приводят в пример - и как удачный, и как неудачный. Вы бы упомянули Германию в качестве положительного или отрицательного примера?

Я могу говорить только на примере теоретической физики. До войны эта область была в Германии одной из самых сильных в мире. Достаточно назвать имена Планка, Зоммерфельда, Гейзенберга, Эйнштейна, Шредингера и многих других. После Второй мировой войны восстановить настоящий научный потенциал Германии в этой области, к сожалению, пока не удалось.

А как вы относитесь к германской борьбе с консерватизмом научных школ: когда профессора нельзя повысить в должности, назначив заведовать кафедрой внутри одного и того же университета, или не рекомендуется отличного аспиранта оставить на преподавательской работе в родном университете и т.д. ?

И я как-то выразил удивление по этому поводу своему коллеге. На что мне было сказано: «Если ты подвинешь один камень в этой конструкции, рухнет все здание». Тем не менее, все меняется, и сейчас возможности "задержать" квалифицированного специалиста в одном учебном заведении уже появляются.

Как идет реформирование немецкой науки в целом?

Ее пытаются «улучшить» через систему образования, для этого иногда пробуют слишком сильно сблизить немецкую систему с американской. Мне кажется, что это не всегда работает в правильном направлении - хотят как лучше, а получается как всегда.

Казалось бы, это в большей степени российское свойство...

Нет, здесь тоже совершается довольно много необдуманных действий. Например, в один год из бюджета нашего факультета забрали существенную часть денег, а на следующий год вдруг выделили деньги в большом количестве, но их надо было довольно срочно распределить - согласно новой концепции «excellence».

Что это за концепция?

Раньше в немецком образовании главенствовал принцип ориентации на средней уровень учеников. Но если тянуться к среднему уровню, то он постепенно и становится лучшим, а низший - средним и т.д. Т.е происходил постепенный спуск планки, по которой мерили качество. Сейчас, наоборот, решили больше равняться на лучших учеников, а для этого выявлять и выделять лучших преподавателей и лучшие учебные заведения. В частности, и наш университет попал в список элитных университетов Германии. Тенденция сама по себе хорошая, но осуществлялось это нововведение в сильной спешке (возможно потому, что сама концепция была не очень продумана), и выделенные деньги можно было бы использовать с большей эффективностью.

Знакомая тенденция. А как немецкую систему сближают с американской?

Например, в Германии решили ввести бакалавриат - аналогичный американскому. Но я не уверен, что это будет здесь также функционировать так же как в Америке. Нельзя брать одну - пусть, даже хорошую - черту из другой системы и механически ее пересаживать на чужую почву, не глядя на то, какие будут последствия в целом. Я думаю, что универсальных рекомендаций, применимых во всех странах здесь вообще быть не может.

Известно, что в Германии пенсионеры тоже имеют право учиться в высшей школе. Вы лично сталкивались с престарелыми студентами?

Да, иногда приходят два-три человека, которые отработали всю жизнь на «Siemens» и теперь заинтересовались общей теорией относительности. Обычно это очень скромные слушатели, которые не осложняют мою преподавательскую деятельность. Если люди интересуются какими-то глубокими вещами, я могу это только приветствовать - независимо от того, в каком возрасте они это делают.

Что бы вы отметили в качестве положительной стороны немецкой научной жизни?

В немецком обществе до сих пор сохранилось уважение к научной деятельности – такое, какого никогда не было в Америке, и которое утрачено в России. Быть ученым в Германии - престижно.

В России как раз развернулась дискуссия о том, как реабилитировать статус ученого.

Понятно почему, но очень трудно поднимать статус, опустив его практически до нуля. Дело даже не в том, сколько будут платить российскому ученому. Если увеличить в два раза его зарплату, то от этого автоматически в два раза уважение к нему в обществе не возрастет. В России умудрилась скопировать некоторые худшие стороны организации американской научной жизни и при этом оставить самые плохие черты от советского прошлого. Так, в частности, мне кажется не совсем правильным «пересадить» систему финансирования науки в России на гранты - следуя американскому принципу - и к тому же оставить распределение грантов в руках административного руководства. В СССР деньги на науку распределялись государством, но им же и выделялись. В США наука финансируется через университеты и частные фонды. Кто дает деньги, тот и решает. А выиграли ли ученые в России от этого «гибрида» в последние годы, сомневаюсь…

А что вы думаете об оптимизации российской науки в свете ее реформирования?

В Советском Союзе было очень много ученых, а настоящая наука делалась в нескольких центрах и отдельными людьми где-то в провинции. Ощущалось явное перепроизводство ученых. Сейчас, как я понимаю, аналогичная ситуация. Но когда речь идет об оптимизации научных кадров в любой стране, проблема заключается в том, что невозможно всех «ненужных» уволить, а нужных оставить. Например, в теоретической физике даже в странах Западной Европы и в Америке из общих 100% ученых, я думаю, не более 5% производят нечто действительно ценное. Но это не значит, что остальные 95 % можно уволить. Даже сказал бы: ни в коем случае нельзя.

Почему?

Потому что научное сообщество ничем не отличается по своему устройству от остальных сообществ. И обычно те, кто занимается делом (в данном случае – наукой), часто не занимаются интригами и поддержанием своего статуса. И когда начнутся увольнения, то те продуктивные 5 % могут первыми попасть «под нож»: не успеют вовремя подстраховаться, договориться с руководством, к сроку прислать отчет по гранту и т.д. Сокращать, ориентируясь на количество, нельзя.

Но есть совокупность некоторых формальных критериев, по которым можно понять, кто должен попасть в эти сокращаемые проценты.

Да, но формальные критерии - в виде количества публикаций, индекса цитируемости и т.д. – весьма часто оказываются не эффективными. Я могу привести множество примеров, когда люди публикуют бесполезные, дублирующие статьи, а потом набирают на себя массу ссылок, используя разные, не имеющие отношения к науке методы. К формальным критериям я отношусь с большим опасением, видя, как это превратилось в определенную индустрию. Скажем, индекс цитируемости иногда опасно использовать. Если слишком много или мало цитат – это настораживает. Если количество цитат в нормальной середине, этот критерий можно забыть и смотреть, что человек реально сделал. Например, в нашей области среди десяти наиболее цитируемых ученых в мировом рейтинге, есть персоны, которые производят откровенную научную макулатуру. Поэтому формальные критерии не стоит ни подчеркивать, ни переоценивать. Если человек написал 50 статей в год, то понятно, что ничего хорошего мы в них не найдем. Если за три года не написал ни одной – тоже подозрительно. В таком случае ученый всегда может сослаться на то, что он думал над глобальной проблемой, и иногда – очень редко - это оказывается правдой. Тогда нужно исходить из конкретной ситуации и рассматривать каждого научного сотрудника персонально. По этому поводу я вспоминаю, как в Российской академии наук однажды «завалили» какого-то директора института, баллотирующегося в академики: коллеги выяснили, что у него 180 публикаций за год. То есть каждые два дня он ставил свою подпись под любой статьей, выходившей в его институте.

Какие меры, на ваш взгляд, могли бы помочь поддержать связи российской науки с вышедшей из бывшего СССР научной диаспорой, чтобы в потенциале можно было бы вернуть ученых в Россию?

Я не думаю, что разумно предпринимать специальные шаги для возврата ученых в Россию. Скорее было бы целесообразно создать структуру возрождения российских научных традиций применительно к новым экономическим условиям. Для развития науки важно не возвращение «классиков», а своевременное привлечение молодежи. И потому надо поддерживать кадры, которые могут эту молодежь подготовить. Они, я знаю, еще в России остались, вот к ним и надо обратиться в первую очередь. Если наука в России будет бурно развиваться, люди сами начнут возвращаться. А кто-то в силу личных обстоятельств не вернется никогда, но он и не определяет развитие российской науки в целом.

Вы, как я понимаю, поддерживаете профессиональные связи с российскими коллегами. Кого бы из них вы могли назвать в качестве кандидатов на получение Государственной премии в вашей области?

Да, без сомнения такие люди есть. В моей области это, прежде всего, Алексей Александрович Старобинский и Валерий Анатольевич Рубаков. Они очень плодотворно работают в России, и их деятельность весьма ценится в мировом научном сообществе.

Вы начинали свою научную деятельность как астрофизик. Как вы пришли в космологию?

Я учился в московском Физтехе. Моим первым руководителем был настоящий астрофизик - Леонид Моисеевич Озерной. Вскоре он покинул СССР, и моим научным руководителем стал Виталий Лазаревич Гинзбург. На его же кафедре в ФИАНе я закончил аспирантуру и затем получил распределение в Институт ядерных исследований в Красной Пахре.

Сам Гинзбург непосредственно космологией не занимался, но у него был замечательный принцип: не мешать своим ученикам делать хорошие работы. Тогда же у меня появился соавтор Геннадий Васильевич Чибисов, который однажды подошел ко мне с вопросом: «Давай посмотрим, нельзя ли объяснить структуру Вселенной с точки зрения квантовых флуктуаций?» Так в 80-м году мы начали свою работу.

Именно тогда зарождалась новая концепция истории Вселенной?

Да, в то время мы с Геннадием Чибисовым поняли, что для объяснения возникновения структур (галактик, скопления галактик) во Вселенной, нужна была бы стадия ускоренного расширения Вселенной. Используя другую, более "метафизическую" мотивацию (а именно: объяснение изотропности и однородности Вселенной), через год к аналогичному выводу о необходимости ввести стадию ускоренного расширения Вселенной, пришел и наш коллега из США Аллан Гус, который и назвал эту стадию ускоренного расширения - инфляционной.

Примерно в то же время Андрей Дмитриевич Линде тоже подключился к этому процессу и стал выяснять, как можно обосновать стадию ускоренного расширения с точки зрения физики элементарных частиц. В частности он стал одним из мировых лидеров в этой области и предложил различные модели для реализации стадии инфляционного расширения Вселенной.

К счастью, теоретические предсказания теории инфляционной Вселенной не очень сильно зависят от ее реализации в конкретных моделях. Поэтому-то мы и можем сравнивать предсказание теории с тем, что мы наблюдаем. Будущие эксперименты позволят нам с уверенностью убедиться в том, что Вселенная прошла через стадию ускоренного расширения. Пока все идет замечательно, и наблюдаемые данные находятся в полном соответствии с предсказаниями теории.

(Подробнее об модели инфляционной Вселенной читайте во второй части)

Большой взрыв стал жертвой инфляциии

Интервью с космологом Вячеславом Мухановым.Часть первая

См. также:

Редакция