Полiт.ua Государственная сеть Государственные люди Войти
31 мая 2016, вторник, 22:53
Facebook Twitter LiveJournal VK.com RSS

НОВОСТИ

СТАТЬИ

АВТОРЫ

ЛЕКЦИИ

PRO SCIENCE

ТЕАТР

РЕГИОНЫ

Лекции

Новый интеллектуальный класс

Мы публикуем стенограмму публичной лекции члена бюро Научного Совета «История мировой культуры» при Президиуме РАН, председателя Комиссии по социокультурным проблемам глобализации Александра Неклессы, прочитанной 3 марта 2005 в клубе-литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру». 

Лектор - известный российский исследователь геоэкономики и глобальной политики. С 90-х годов занимает экспертные позиции в органах власти и в бизнесе, основная область исследований — международные системы управления и тенденции глобального развития. Тема, которая в последнее время сочетает его исследовательский и практический интерес - тезис о роли "нового интеллектуального класса" в глобальном управлении. С этим , кажется, связана и активность Александра Неклессы в рамках его проекта "Интеллектуальная Россия".

Жанр своего выступления Александр Неклесса определил как "лоция", а не лекция. Мы имеем дело, таким образом, с публичным рассуждением, мышлением "в режиме online", а не с системным изложением фактуры глобального развития и устройства мировой экономики и политики, как в во многих других его письменных и усных выступлениях. И это как раз и позволило довольно жестко обсуждать основания гипотезы о "новом интеллектуальном классе", который "правит миром".

Прошедшие лекции

Сергей Кургинян. Логика политического кризиса в России

Бруно Гроппо. Как быть с "темным" историческим прошлым

Глеб Павловский. Оппозиция и власть в России: критерии эффективности

Виталий Найшуль. Реформы в России. Часть вторая

Михаил Тарусин. Средний класс и стратификация российского общества

Жанна Зайончковская. Миграционная ситуация современной России

Александр Аузан. Общественный договор и гражданское общество

Юрий Левада. Что может и чего не может социология

Георгий Сатаров. Социология коррупции

Ольга Седакова. Посредственность как социальная опасность

Алесандр Лившиц. Что ждет бизнес от власти

Евсей Гурвич. Что тормозит российскую экономику

Владимир Слипченко. К какой войне должна быть готова Россия

Владмир Каганский. Россия и регионы - преодоление советского пространства

Борис Родоман. Россия - административно-территориальный монстр

Дмитрий Орешкин. Судьба выборов в России

Даниил Дондурей. Террор: Война за смысл

Алексей Ханютин, Андрей Зорин «Водка. Национальный продукт № 1»

Сергей Хоружий. Духовная и культурная традиции России в их конфликтном взаимодействии

Вячеслав Глазычев «Глубинная Россия наших дней»

Михаил Блинкин и Александр Сарычев «Российские дороги и европейская цивилизация»

Андрей Зорин «История эмоций»

Алексей Левинсон «Биография и социография»

Юрий Шмидт «Судебная реформа: успехи и неудачи»

Александр Аузан «Экономические основания гражданских институтов»

Симон Кордонский «Социальная реальность современной России»

Сергей Сельянов «Сказки, сюжеты и сценарии современной России»

Виталий Найшуль «История реформ 90-х и ее уроки»

Юрий Левада «Человек советский»

Олег Генисаретский «Проект и традиция в России»

Махмут Гареев «Россия в войнах ХХ века»  

Лекция Александра Неклессы

Господа! Мое выступление обозначено в программе как лекция. Но лекция, как известно из истории предмета, есть некий преднаписанный текст, который читается в аудитории. В данном случае я чувствую себя несколько неуверенно, именно в связи с создавшейся коллизией, поскольку написанного текста как раз и нет (хотя, должен сознаться, со мной это нередко случается). Кроме того, кажется, в данной ситуации написанный заранее текст был бы, пожалуй, излишним. Запись, так или иначе, образуется потом.

Не буду лукавить, я ведь не столько собираюсь читать лекцию, обустраивая увесистый нарратив, сколько постараюсь прочертить некую лоцию, проведя пунктирный дискурс, смысловой коридор, свободный полет, причем маршрут интеллектуального путешествия мне самому до конца не известен: ведь править путь буду в не слишком знакомом море, расположенном между настоящим и грядущим. Буду искать, определять, фиксировать предметы, релевантные поднятой теме и интеллектуально взыскуемые, ориентируясь на некий мыслительный горизонт, на искомую точку опоры (истину) и смутный фокус иной земли, причем с той мерой полноты и удачливости, которую смогу здесь обрести, руководствуясь – в значительной мере – выражением ваших лиц и поддержкой. Другими словами, той реакцией зала, которую сумею ощутить и понять.

И, кроме того, это оставляет определенную свободу на полет мысли за обозначенные её темой пределы…

«Новый интеллектуальный класс» – понятие само по себе содержательное, емкое, провокативное, но, если вдуматься, в чем-то еще и энигматичное. Имеющее широкую перспективу и далекий горизонт. Именно об этой интригующей социальной категории и хотелось бы сегодня вести речь в единой связке с не слишком обязывающими размышлениями о странной породе людей «четвертого сословия», их содружествах и констелляциях, шаг за шагом населяющих разгосударствленную землю и транснациональное небо. Поговорить о новых «гражданах неба», о когорте энергичной, активной, перспективной, амбициозной, претендующей в этом мире на многое и уже обладающей здесь немалым. И создающей параллельно прежним земле и небу собственный медийный космос, предназначенный отнюдь не только для передачи информации.

Иначе говоря, в течение сегодняшнего вечера или, точнее, в рамках отведенного регламента, попытаться совершить «семь шагов за горизонт» столь милых и привычных структур повседневности.

Надо сказать, что новый интеллектуальный класс, или как я уже успел назвать его «четвертое сословие», группа весьма неоднородная, эклектичная, двусмысленая (вспомним знаменитое «предательство клерков»), а потому требующая определенного пространственно-исторического декодирования, т.е. социальной расшифровки, как в отношении своего запутанного генезиса, так и не вполне внятных перспектив.

I

В траектории сегодняшнего разговора у меня есть три опорные точки: первая из них – глобальная революция. Глобальная революция – на сегодняшний день весьма затертый термин: ярлык, инициированный в свое время Первым докладом Римского клуба и успевший к марту 2005 года достаточно подувять, но, по моему разумению, так до конца в своей сущности и полноте не раскрытый.

Описывался он преимущественно с феноменологической, либо напротив – сугубо схематической, модельной точки зрения и почти исключительно в привязке к прежней системе координат. Иначе говоря, внимание фиксировалось в основном на отличиях новизны от прежних феноменов, концептов и конструкций, а не на ее специфике, либо потенциале проникающих в нашу жизнь реалий. Что же касается внутреннего механизма, темпераментной органичной пружины перемен, и, главного, лидирующего субъекта действия – все эти материи оставались, на мой взгляд, полускрытыми под лексическими словоблудиями и полутенями разговора о постмодерне. Об этом, впрочем, мы также поговорим, но, если позволите, чуть позже.

Вторая точка опоры, которую хотелось бы заранее отметить, – новые системы управления. И даже шире, нежели просто системы управления, – скорее иные социальные конструкции, другие организованности. Как раз не организации (тем более не «учреждения» в современном понимании), а организованности, поскольку даже термин «организация» становится применительно к ним чересчур громоздким и не совсем уместным, т.е. не вполне удобным для описания (пост)современного, динамичного социального текста. Именно инновационные гибкие организованности, которые не представляют из себя ни учреждения, ни организации в прежнем смысле этих слов, являются поколением иной организационной культуры, ярких представителей которой я порой называю «амбициозными корпорациями», определяются они также как «астероидные группы» и к которым сейчас можно, в сущности, прилагать массу языковых конструктов – это открытое поле действия. Театр лексических набегов и семантических войн.

Наконец, третье основание траектории моего рассуждения. Оно напрямую связано с темой нового интеллектуального класса, поскольку речь пойдет, я надеюсь, не столько о предтечах и агентах (хотя и о них тоже), сколько о движителях, субъектах и социальных интенциях перемен.

Тут, однако, я вновь обнаруживаю себя находящимся на драматичной развилке. Первое сомнение посетило, когда делался выбор между лекцией или лоцией, и я склонился в сторону лоции. В чем суть очередного поворота пути? Пожалуй, в том, что энигматичную и смутную категорию новый интеллектуальный класс можно описывать и раскрывать различным образом.

К примеру, как социальную страту, которая имеет впечатляющий, древний, замысловатый генезис. Генезис настолько глубинный, что корни его могут быть протянуты невесть как далеко, а ограничивать их придется разве что новомодной Большой Историей. Но вот в антропологическом ключе их, кажется, можно вытягивать уже на иной манер: до предметной бесконечности дробных мерностей Мандельбро: в любой, сколь угодно малой, исторической ситуации находя представителей изучаемого семейства. Позвольте еще одну маргиналию: в свое время, меня поразил тот факт, что максимальное интеллектуальное усилие человек, его мозг делают где-то в двухлетнем возрасте – осваивая язык – это пик персонального интеллектуального могущества homo sapiens’а. Возможно нечто подобное можно обнаружить и в истории… Но это так, к слову.

С другой стороны, новый интеллектуальный класс, как я, кажется, отмечал ранее, – яркое, актуальное, деятельное понятие, ворвавшееся и в мир, и в социологию где-то на пороге 70-х годов прошлого века. (Оставим пока за скобкой джиласовский «новый класс» и вообще тему «марксизма без пролетариата».) Ворвался, породив при этом массу ярких явлений, прежде всего в американской культуре. Феноменов и трендов, которые сейчас во многом определяют политический ландшафт не только США, но и Европы и Евразии... Данная категория, если пока и не является предметом острых дискуссий (хотя и является, вспомним, к примеру, о теме «революции элит») – подчас скрытых и, так сказать, «прикровено-подковерных», – то время ее полновесного обсуждения, равно как и всей темы глобальной социальной революции, совершающейся ныне на планете Земля, уже не за горами.

Именно не постиндустриальной или информационной, а социальной революции идет речь, о революции с большой буквы, со своими специфическими целями, предметными полями, интересами, субъектами и все теми же пресловутыми агентами перемен.

II

Чтобы слово «революция» не осталось лежать втуне и еще, пожалуй, для того, чтобы придать выступлению некоторый «трепет и драматизм», я намеренно начну дискурс с одной дискуссии, использовав, в качестве примера, некий, как принято сейчас говорить, «кейс». Присутствуя недавно в этом же зале, я слушал лекцию одного весьма известного политолога, и записал некоторые высказанные им мысли. Теперь, несмотря на обозначенный ранее, скажем так, «академический подход к проблеме» начну выступление не столько «академично», сколько полемично.

Иными словами, прежде чем рассуждать о глобальной революции, о новых системах управления и о тех странных субъектах, которые инициируют перемены, мне хотелось бы сказать несколько слов об оппозиции революции. О соотношении прямого действия и социальной косности (нередко выдаваемой за стабильность, пока, простите, труха не просыпится), о контрреволюции, о природе смены политического курса, о множественных реформациях курса существующего. А также о праве на деятельную политическую позицию.

Вот публичная цитата из того свежего реестра: «Нельзя допустить в политику силы, сомневающиеся в том, полезна или не полезна революция». С явным отрицательным знаком произносилась эта сентенция, ведь теперь даже школьник знает, что «лимит на революции исчерпан» и наступило время стабильности, покоя и благодати. В общем «мир и безопасность» (причем, однажды мы уже эту максиму слышали). Или, говоря другими словами, так, как объясняют уже не в школе, а в детском саду: те силы, которые считают, что революция полезна, не должны быть допущены в политику.

Это было первое «мыслительное животное», которое вызвало у меня шевеление в бровях и некоторую контролируемую эмоцию. Тут я и зафиксировал данную мысль. Оказалось не напрасно. Другая, вскоре последовавшая сентенция, которую я также  прилежно записал, гласила следующее: «Оппозиционная среда имеет сегодня возможности, ресурсы и время для того, чтобы провести люстрацию себя самой. Пока этого нет, власть не имеет права допускать непредсказуемых участников к какому бы то ни было влиянию в государственных делах. А при попытке прорваться в него обязана применить силу». (Вы бы видели, что подчеркнул в этих фразах мой автоматический редактор при правке текста выступления!)

Стуруа, присутствовавший на том действе, суммировал высказанную позицию следующим афористичным образом: «то есть власть обязана пресекать всякие попытки прорваться к власти». Особой дискуссии по этому поводу правда не получилась, разговор пошел, скорее, по линии «кто что делал в 17-ом, до и после»…

Но вернемся к речи докладчика, буквально для заключительного fortissimo: - вот оно: «Власть менее способна к стратегической инициативе, чем оппозиция». Для меня это было своего рода crescendo – завершение логического круга рассуждения. Хотя реально черта была подведена чуть позже постдемократической мыслью: «После того, как государство учреждено, говорить о народе означает переходить в какое-то другое пространство, сказочное, мифологическое». Вот такая «симпатичная» фраза, чем-то напоминающая архитектонику древнеегипетских пирамид, уж не скажу, принадлежит ли она докладчику или же кому-то иному, ушедшему с годами в историческую тень, и введена мною в настоящий текст в качестве, скажем так, шутки. Попробуйте угадать…

Почему же я привел сегодня эти цитаты? Думаю, месседж в данном случае ясен.

Дело в том, что в последнее время – в 2005 году – у нас на слуху три «петушиных» слова.

Слово первое: деприватизация, которое никогда не уходило из социального подсознания, подспудно там варилось и, наконец, при помощи «померанчивой революции» вышло на поверхность. Хотя, я помню, недолгий взлет этого понятия, еще в самом начале 2000-го года, когда о деприватизации примерно десяти российских объектов – тех самых, обретенных в обход закона о запрете на приватизацию стратегических объектов (с использованием технологии залоговых аукционов) – речь зашла не только в России, но и на страницах весьма влиятельного международного органа… И заставило это тогда задуматься, если не многих, то некоторых.

Второе слово, громкогласно произнесенное в этом, 2005 году на постсоветском пространстве – коррупция и судебная ответственность за нее самых высших должностных лиц.

И, наконец, третье слово, которое было произнесено… интересно, кстати, что произносилось оно также и докладчиком, которого я цитировал ранее, но, естественно, в ином смысле… слово не просто острое, а чрезвычайно, чрезвычайно острое – люстрация.

Все три слова – деприватизация, коррупция, включая реальную ответственность за нее, и люстрация – есть элементы политической борьбы, вошедшие в той или иной пропорции в ткань «бархатных революций», проходивших на рубеже 90-х годов в Центральной (тогда – Восточной) Европе. Но запрещенные к действию и оставленные лишь для вялого устного употребления – за исключением последнего, практически полностью исключенного из публичного оборота – на основной части постсоветского пространства.

Здесь новый постиндустриальный класс проиграл свой «Сталинград» – свою битву за будущее, и мы познали это сообщество не как социальную группу людей, связанных с постиндустриальным производством и бытием, но скорее как своего рода Frankenstein Unbound – джиласовский новый класс, сбросивший сковывавшие натруженные телеса идеологические путы. Правда, номенклатурный класс в новой упаковке и с целым сонмом новоявленнных попутчиков.

III

В большинстве своем американские интеллектуалы не знали о существованиии книги Милована Джиласа «Новый класс». Издавалась она преимущественно для Восточной Европы и России. Но когда происходили события 60-70-х годов – то, что впоследствии было названо «вступлением в фазу новой метаморфозы всей человеческой истории», «мировой революцией», «великим переломом», причем названо такими людьми, как Иммануил Валлерстайн, Збигнев Бжезинский, Рикардо Диес-Хохляйтнер (преемник Аурелио Печчеи в качестве президента Римского клуба) – термин «новый класс» вышел на поверхность. Однако уже в несколько ином качестве, хотя вновь звучали слова о «буржуазной скорлупе», социальной революции и было объявлено о становлении класса, глубоко враждебного прежнему порядку вещей. Все это происходило на фоне речей о глобальном сдвиге, новом мировом порядке и третье сословие, пусть иными путями, уходило-таки в прошлое. Так вместе с культурой протестантизма, отменялся «старый, добрый веберовский капитализм».

Новый класс, действительно, выстраивался в несколько иных категориях. Если Джилас рассматривал его как класс-узурпатор, отнимающий революционные и социальные права у пролетариата, и описывал в категориях власти номенклатуры, причем рассматривая последнюю как явно консервативное сословие, то американский новый класс скорее выводился из революции в сфере управления, т.е. из знаменитой «революции менеджеров». Акции нового класса взлетели в период вьетнамской войны, когда стала очевидной неэффективность прежней стратегии влияния на мировые события. Влияние его росло по мере взятия под контроль средств массовой информации, растущей популярности в студенческой и профессорской среде, с образованием генерации яппи... Другими словами с ростом числа людей, непосредственно занятых развитием предметных полей постиндустриального мира, держателей информационных ресурсов, а впоследствии – операторов ресурсов финансовых, авторов высоких геоэкономических и геополитических технологий, творцов Нового мира.

Позволю небольшую маргиналию. Социогуманитарные науки вообще-то науками в полном смысле этого слова не являются. Поэтому-то в свое время Нобель не оставлял никаких премий за эти дисциплины ума, включая, кстати, и экономику (которая также является социо-гуманитарной дисциплиной, ибо ее предмет одна из форм общественных отношений). Поэтому, когда в октябре присуждается нобелевская премия по экономике, знайте: вас немножко обманывают, Нобель такой премии не оставлял, премия утверждена и выдается другой организацией. Но не об этом у нас речь, а о том, что социогуманитарные науки, социогуманитарные действия, социогуманитарный переворот – стали во многом плотью, кровью и квинтэссенцией постиндустриальной революции.

Я не люблю слов, начинающихся с приставок «пост», «нео», «пара», «квази», «анти», потому что, когда мы говорим «постиндустриальный мир», мы, в сущности, тычем пальцем куда-то в небо – что там за горизонтом: «постистория», «постцивилизация» – что это такое? Вот здесь начинаются проблемы. С объяснений и определений. Раз мы говорим «постистория», «постцивилизация», то следует объясниться, ибо мы говорим о некоем новом состоянии общества и должны привести тому не только доказательства, но и сформулировать соответствующий категориальный аппарат. И, кроме того, приходится сознавать, что у этого состояния общества есть свои фундаментальные причины, свой могучий движитель.

А вот маргиналия уже иного, несколько фантазийного рода. Я так понимаю, когда Маркс сидел с Энгельсом за большим обеденным столом, и Фридрих жаловался ему на сложности, которые он имел на своей английской фабрике, то Маркс вполне проникся проблемой пролетариата и поставил его в оппозицию к буржуазии как некоторого докучливого и деятельного оппонента, источника всех свары, коллизий и опасений, которые высказывались и обсуждались за обеденным столом. Вот такой был повседневный фон, и из этих обстоятельств были сделаны далеко идущие выводы. Слишком далеко идущие.

Почему же слишком? Потому что не рабы сокрушили рабовладельческую Римскую империю, не крестьяне наследовали феодальному строю, и точно так же не пролетариат воспарит над капитализмом. Это хорошо поняли в XX веке разные люди: Антонио Грамши – гений XX века, в тюремной камере, а потом в тюремной больнице вынужденный изобретать собственный – оказавшийся, кстати, весьма плодотворным – социальный язык. Франкфуртская школа в лице многих, если, практически, не всех своих видных представителей – Макса Хоркхаймера, Юргена Хабермаса, Вильгельма Райха, Теодора Адорно, Герберта Маркузе... То, что объединяло этих различных мыслителей, была идея о марксизме «без пролетариата». Ее-то они и развивали.

Многие выводы и положения Маркса интересны, особенно знаменитый одиннадцатый тезис о Фейербахе – о переделке мира. Или, как выразил схожую идею уже в 60-е годы прошлого века австрийский астрофизик и один из основателей Римского клуба Эрих Янч, назвав ее активное представление будущего. То активное представление будущего, которое составляет методологическое зерно марксизма и захватило умы XX века. Долгое время профессорско-преподавательский состав факультетов общественных наук находился под этим особым очарованием марксизма.

Но все же, кто является таинственным субъектом перемен, чей наследственный трон в умах и сердцах людей долгое время занимал в качестве узурпатора сокращавшийся как шагреневая кожа в индустриально развитых странах пролетариат? И еще. Вебер объяснял (и его любили цитировать), что культурные истоки буржуазии коренятся в протестантизме. На чем же тогда основывается новая, неопознанная культура, которая противостоит буржуазной, «веберовской» системе ценностей? И которой удалось-таки переломить прежний ход истории?

IV

Более того, если вникнуть в суть проблемы, то обнаруживается, что между американской и югославской точкой зрения (я имею в виду Джиласа) принципиального расхождения, в общем-то, нет.

Милован Джилас говорил (с негативными коннотациями) о достаточно серьезной вещи – миром правят не буржуазия и не пролетариат, а некто третий. О чем-то подобном говорили и Ленин, и Гитлер, и Муссолини.

У них, кстати, встречаются резкие и поразительно схожие выражения касательно того самого ломания буржуазии об колено или, как, кажется, выразился Гитлер: «мы должны расколоть скорлупу буржуазного строя». Не отставал и Муссолини, писавший о презрении к «основе буржуазной жизни — эгоизму». Есть и у Ленина выражения, весьма современно звучащие, например, об установлении «нового общественного порядка». Во всех этих проекциях новой партийно-номенклатурной (управленческой) реальности была активная антибуржуазная посылка. Причем достаточно универсальная, раз прозвучала она и в коммунистическом мире, и в мире корпоративном (тут я имею в виду фашизм как корпоративное государство), и, наконец, была провозглашена на волне «революции менеджеров», «красного мая» в Париже и контркультурного движения в США. Движения, со временем сменившего пестрые и красочные одежды, но переродившегося при этом в нечто гораздо более серьезное.

Однако управленческая элита была далеко не однородной и постепенно она взращивала конфликт уже в себе самой. Да, управленец ставился над владельцем и начинал свою собственную игру, а владелец постепенно превращался в слабое звено – не наблюдаем ли мы сейчас и в России нечто подобное? Но процесс на этом не закончился: над управленцем прежнего типа – администратором, руководителем-бюрократом – возник как кошмар, как тень пришельца из будущего новый управленец. Человек, занимавшейся преимущественно иными субстанциями: финансами, информацией, нематериальными активами, особыми формами капитала: интеллектуального, символического, социального, культурного… Другими словами пребывал он в иной реальности, умело и уверенно распоряжаясь ее активами.

Дальше все было просто. Если прежний частный владелец управлял преимущественно процессом производства, то теперь возник профессиональный менеджнер, которому, в общем-то, было безразлично, что именно производит предприятие. Его интересы и лежали под другим углом, а эффективность мерялась иной мерой. Люди, занимавшиеся управлением в сфере политики, экономики, идеологии почувствовали некое особое родство, притягивавшее их друг к другу, особенно на уровне среднего звена. Чувствуя свое превосходство над прежним миром и его обитателями, новая элита в какой-то момент решила сбросить ярмо прежнего порядка вещей, поскольку управленцы прежнего номенклатурного типа и представители нового класса обладали, как выяснилось, различным целеполаганием, мировоззрением и даже образами будущего.

Новая власть пришла в виде нового идеократического класса, который оперирует смыслами и целеполаганием общества, занимается проектированием, управлением и воплощением инновационных схем и социальных конструкций и т.д. Номенклатура и новые управленцы оказались двумя внутренними, диалектически сопрягающимися/сопротивляющимися силами, которые внутри Старого мира выстраивали новое контробщество. Контробщество, которое взорвало прежний порядок вещей в ходе волны «бархатных революций», прокатившихся в свое время Восточной Европе, так оно взрывает и всю остальную Европу. Также оно подрывает прежнюю структуру общества в России или, скажем, в США – там мы наблюдаем круги, расплывающиеся по поверхности конфликта, скажем, в виде полемики и столкновений демократической и республиканской партий. И перекрашивает Украину, и другие части постсоветского пространства.

В чем разница, в чем горячий уголек, изюминка? Бархатная революция имеет две стадии. Бархатная революция, которая происходила на рубеже 90-х годов в Восточной Европе, произвела двойную революцию: революцию, которая смела прежнюю высшую номенклатуру, но одновременно решила вопрос и со значительной частью второго эшалона прежней номенкулатуры. Решила его посредством люстрации. Здесь проходит грань, отделяющая первую фазу революции от второй. Что-то подобное мы уже, кажется, читали у Томаса Карлейля…

Но как можно было провести в России люстрацию, когда во главе страны стоял бывший кандидат в члены политбюро ЦК правившей партии и он же бывший секретарь областного (регионального) комитета КПСС? Поэтому если бархатные революции в одной части новообразовавшегося постсоветского пространства все же прошли некоторый путь (в Балтии), то в другой части прошли они лишь толику этого пути. В результате возник затянувшийся на годы (если не на десятилетия) социальный конфликт. И не то что бы важна была сейчас его, скажем так, стилистическая природа, вышедшая на поверхность. Речь идет о том, что процесс приобретает универсальный характер, у него слишком мощные основания и субъекты.

 

V

Я сомневался, с какой исторической меркой подходить к теме нового интеллектуального класса, мыслящего сословия, да и сословности в целом (меритократия явно перекраивает прежнее понимание сословности, связывая его не с происхождением, а с персональным статусом).

Но нить повествования можно протянуть не только от (пост)современности, но и с другой стороны исторической шкалы. Хотя бы щепотку исторического перца вбросить в бульон нашей беседы. Такой концепт, как первое, второе, третье сословие зазубрен со времен школьных учебников, как таблица умножения, хотя появился он лишь в десятом веке. В сущности, систему трехсословного общества создали два епископа: Герард Камбрейский и Адальберон Ланский. Однако уже в те времена, т.е. на пороге второго тысячелетия христианского мира, развернулась также дискуссия о сословии четвертом. Кто же зачислялись схоластами-теоретиками того времени в соответствующую страту? Туда относили ростовщиков, клоунов, лицедеев (представителей шоу-бизнеса, говоря современным языком) – другими словами людей, преступавших определенные сословные и традиционные запреты, «выходящих за рамки».

Удивительным образом схема эта уводит нас в еще более седую древность. Вспомним кастовую систему варн Древней Индии, точнее ее изначальную тетраматрицу. Наверху – брамины, правители-раджи – чуть ниже (по крайней мере, в теории), затем следуют люди, связанные с материальным производством: купцы, крестьяне – вайшья. Вот и привычная трехсословная система. Но в отличие от Европы в этой системе устойчиво, а не дискуссионно присутствовало также четвертое сословие – шудры.

Нередко шудры понимались у нас как «рабочие и крестьяне», т.е. «угнетаемый индийский пролетариат» своего времени. Вайшья как купцы и землевладельцы, раджи, в качестве военачальников, брамины – священнослужителей… в общем вся эта пирамида эксплуатирует несчастных шудр. Однако исторические, а не мифические шудры – не пролетариат. Крестьяне, основной «пролетариат» того времени – это, повторю, вайшьи, производители материальных ценностей. А вот кто же такие шудры? Шудры – это те люди, которые на профессиональной основе оказывает услуги (в том числе развлекали, хлопотали по дому). В сущности, как это парадоксально не прозвучит, шудры – люди постиндустриального общества, в том числе и люди шоу-бизнеса, и прислужники, и писцы…

Древние индусы считали, что история движется от золотого века к Кали юге – веку железному. С определенным металлом ассоциировались у них и варны: шудры как раз и соответствовали железу. Здесь на ум приходит много ассоциаций, включая, скажем, видение пророка Даниила… Но если оторваться от слишком уж далеких времен, то можно припомнить времена зарождения современной «городской цивилизации» – грандиозный перелом между вторым и третьим тысячелетием после Рождества Христова, когда в европейской ойкумене, на территории Universum Christianum также разворачивалась колоссальная социальная революция.

Она по-разному называется – «феодальная революция» (раннем средневековье не было феодализма), «городская революция» (к тому время и городов-то почти не оставалось, так, «форумные площадки», где собиралась небольшая городская община с епископом, а жизнь протекала на виллах, что, кстати, сохранила топонимика Западной Европы, где у ряда городов встречается характерное окончание «виль». А общее европейское пространство было скреплено единой религией и таким институтом как монашество. Монастыри играли в Раннем Средневековье совершенно особую роль хранителей генома будущей цивилизации: текстов, навыков гуманитарного, да и не только гуманитарного знания (образование, агрокультура и т.п.)

Но с какого-то момента стала развиваться городская среда: восстанавливались и возникли города, люди переселились за городские стены, порой символические. Это были, однако, уже не те административные центры, которые знало древнее общество, а, скорее, развившиеся в новом качестве portus – в прежнем небольшие анклавы, куда селили чужеземцев и где происходила торговля. Города нового типа стали аккумуляторами материального и интеллектуального спроса, развился рынок соответствующих услуг, чьи потребности уже не удовлетворялись прежней монастырской системой образования.

Естественным образом возникла новая система образования по типу цеховой. В современной системе образования мы видим ее отголоски: студент, бакалавр, магистр. Это те же самые: ученик, подмастерье, мастер. От орденской (своего рода цеховой) структуры пришло понятие коллегии. От церковной – декан (дьякон). Кстати, преподаватели и были клириками, но особыми клириками (позже – клерками). Церковный люд вообще готовил в то время собственные революционные модели общественного устройства, наиболее известными из которых были клюнийская реформа, движение «божьего мира», наконец, многочисленные еретические схемы организации социума… Мир бурлил.

Социальная трансформация приобретала порой весьма острый политический и мировоззренческий (позже сказали бы – идеологический характер), и надо сказать, уже названные мной Герард Камбрейский и Адальберон Ланский активно соучаствовали в в обоих процессах и когда выдвигали первое сословие наверх, и когда содействовали смене династии Каролингов на Капетингов. Со временем схожие в чем-то процессы вылилось в борьбу гвельфов и гибеллинов.

В общем, на рубеже столетий в условиях обозначившегося социального кризиса в Европе происходила ползучая политическая революция, породившая, в конечном счете, иной мир с иной системой социальных взаимоотношений, где вполне определенное место стало принадлежать профессионалом умственного труда – literati, (позже их назовут гуманистами), создавшими собственную институциональную систему – университеты.

VI

Вот, собственно говоря, краткий протокол «воспоминаний о будущем». Сейчас, в XXI веке, человек интеллектуального труда получил доступ к тому, чего никогда не имел прежде. Он может пользоваться инструментами, технологиям и информацией, которые не существовали никогда, общаться с людям и организациям, разбросанным по всей планете, припадая к источникам технического и гуманитарного знания и ко многому другому, что просто нет смысла перечислять.

Почему в начале беседы я говорил о том, что учреждения как тип организационной культуры отходят в прошлое? Назову всего пару ярких причин: сейчас, к примеру, нет смысла в штатном расписании, напротив – чрезвычайно важно персональное разделение рисков, зависящее не от должности, но от функции работника. Организация, работающая как традиционное учреждение - это бюрократично-номенклатурный динозавр. Тут надо просто порыться в памяти и вспомнить, скажем, Кафку. Любое действие движется по штатным ниточкам, и никто, кроме, быть может, руководителя, ничем не рискует. Да и он чья-то креатура. Это крайне неэффективная форма организации.

Другой вид, казалось бы, явно более эффективный, – экономическая организация, корпорация. Корпорация заинтересована в прибыли, а если прибыли нет, надо менять совет директоров, надо проводить какие-то изменения в рабочей силе, разрабатывать и реализовывать другие нововведения. Но обратите внимание: если вы работали в корпорации, вы могли вглядеться во внутреннюю механику – да, разделение рисков выше, но адекватно ли оно времени? Оказывается – не вполне, оказывается, что это своего рода локомотив – уже не динозавр, а локомотив – но который все заметнее упирается в какое-то препятствие. Это организация где действительно и быстро передаются бумаги исполнителям, где, случается, директоров снимают – но общий контур деятельности копирует в чем-то существенном предыдущую управленческую схему, просто уровень разделения рисков повысился и они стали четче. Что, однако же, не снимает основной порок данной организационно-управленческой схемы.

В результате появляются новые организации, основывающиеся не на штатной структуре, а на проектном принципе деятельности. Возникли они сперва на базе «аутсорсинга», т.е. из тех рыбьих стай, которые сопровождали огромных корпоративных акул – в виде неформальных (не входящих в штатную структуру) отделов, цехов, и, прежде всего, которые обеспечивали движение нематериальных активов. Причем, подчас, сразу нескольких организаций одновременно.

Рост роли нематериальных активов и соответствующее повышение реального ранга лиц ответственных за данные процедуры еще одна яркая черта современной оргдеятельностной культуры. С какого-то момента выявилась весьма интересная вещь. К сожалению, у меня нет с собой графика, составленного по достаточно консервативной схеме – росту капитализации организаций, на основании которых определяется индекс Dow Jones (Нью-Йоркской фондовой биржи, NYSE«Полит.ру»).

Что же там интересного? Если приблизительно до 80-х годов динамика роста материальных и нематериальных активов корпораций носит достаточно спокойный характер, то к концу десятилетия происходит настоящий взрыв и разделение. Происходит драматичный разрыв между двумя позициями: материальными и нематериальными активами. Если до этого соотношение материальных и нематериальных активов более менее было сопоставимым, то к 2000-му году оно стало по весьма приблизительной оценке примерно 80-85% к 20-15%. И это по Dow Jones, а не по NASDAQ (т.е. по индексу, рассчитываемому по данным традиционных отраслей хозяйства, а не «новой экономики» – «Полит.ру»). Это означает, что промышленное производство – превращается в придаток, а основная стоимость создается уже в сфере нематериального производства, где действуют иные операторы.

Люди, управляющие нематериальным производством, определяют состоятельность, доходность, капитализацию и, главное – перспективность того или иного предприятия. Даже тот пузырь, который мы наблюдали в 90-е годы, когда возникали информационные предприятия на пустом месте, и быстрыми темпами набирали миллионные капитализации – даже он, лопнув, оставил за собой и ряд устоявших предприятий и, самое важное, – сам базовый тренд.

Сегодня мы рассуждаем не об экономике, но уж слишком она пропитала нашу жизнь и наше сознание. И в то же время создание корпорации, создание организации перестало быть делом учрежденческой культуры, как бы ее ни понимать – как бизнес-культуру или как культуру административную. Административный номенклатурный класс со всеми изгибами агонии, в целом, перерождается в нечто новое или уходит в прошлое. Точно так же, как уходит в прошлое традиционная буржуазия, которая владеет собственностью, владеет средствами производства, но вот распоряжается всем этим хозяйством уже другая структура (иногда обе функции совмещаются в одном физическом лице, но от этого они не перестают быть разными) – четвертое сословие, новый интеллектуальный класс, который действительно строит будущее – от новаций в традиционных видах производства, до освоения новых предметных полей и возведения футуристических социальных конструкций.

Что такое новые предметные поля – этого не знает никто, кроме тех, кто их видит. А затем осваивает. Поэтому, если вы увидели подобную золотоносную делянку (неосвоенную нишу), позвали друзей на открывшийся вам Клондайк, то вы создаете предприятие, которое как «денежное дерево» начинает осыпать компанию «денежками с неба», качая их «из воздуха». И чаще всего – подобные предприятия расположены как раз в «воздушной» или как ее принято называть «виртуальной» сфере – в области нематериального производства, переживающей глобальную экспансию, в том числе в союзе с традиционными отраслями экономики.

Когда-то это называлось кастовостью. Затем сословностью, потом классовым чувством. Как это будет называться в дальнейшем – посмотрим, симпатией, скажем так. Сейчас некоторые эффективно действующие предприятия так и организуются по типу симпатии основных компаньонов и распадаются с разрушением этой гармноии , этого нематериального основания. Тип ресурсов, на которых строится подобная организованность и которые вносят ее участники-партнеры – весьма многообразен. Конечно, финансовые ресурсы важны, но важны и социальные, и интеллектуальные, и человеческие, и символические, и культурные ресурсы. Все это учитывается единым интегралом – уровнем капитализации компании (важнейшим компонентом которой постепенно становятся перспективы ее роста).

И, прежде всего, это креативность, разрушающая дряхлую, изжившую свое время сословность. Не столь уж редка в мире ситуация, когда в организацию, причем с пиететом, приглашают человека, обладающего лишь даром, порой кроме самого этого дара не имеющего копейки за душой. Но дар его подчас уникален – это может быть непроросшее или прорастающее бобовое зернышко, дающее возможность достичь вожделенных небес, а там уж кто как себя поведет: один потянет подвернувшиеся под руку сокровища на землю, другой приживется на незнакомых делянках «воздушной Лапутании».

Тот, кто обладает в современном мире творческой потенцией, резервами духа, владеет отнюдь не мелким грошиком. А кроме того head-hunters ищут ведь не просто людей креативных, коих вроде бы пруд пруди (если бы так, ищут, конечно, причем с высокой степенью конкурентной борьбы), но, скорее, поводырей в будущее. Ибо есть особые точки, невидимые для мира, для мирских глаз, для функционального зрения, но которые современные Гомеры-слепцы каким-то образом ощущают, и тогда их слушают внимательно, поскольку мир находится в кризисной ситуации – я имею в виду, конечно, не только экономику.

VII

Впрочем, и в экономике далеко не все обстоит благополучно. Скажу еще буквально несколько слов, хотя, как я уже отметил, это не тема сегодняшнего разговора. Сейчас производительность капитала в ряде отраслей экономики США упала до уровня чуть ли не конца XIX века. Серьезные проблемы с производительностью капитала в американской экономике наметились еще где-то с конца 60-х годов. При этом ВВП страны увеличивается. Но за счет чего, если не капитала? Ответ выходит за рамки темы и не слишком прост: растет ВВП преимущественно за счет глобальной ренты и за счет серьезной, но отнюдь не всегда видимой миру сверхэксплуатации.

Несколько разрозненных наблюдений: в 50-е годы я жил в США достаточно долгое время, поэтому мне памятна та протестантская Америка, та Америка с домиком и тремя детьми, с неработающей женой. Сейчас прежняя семья разбита физически и морально – сокрушен ее образ и в результате на экранах телевизоров вы все чаще видите другую страну… Тут многое можно было бы сказать, однако время нашего разговора, кажется, исчерпано. И все же. Мир капитализма переживает системный кризис. Мы входим в новое социальное состояние, открываем новое пространство, для которого у нас нет пока ни адекватных ярлыков, ни ясных концептов (если не считать все эти «пост» и «нео»). Однако новая социальная эпоха явно обладает собственной системой ценностей, историческим целеполаганием, и, главное, доминирующим субъектом.

Мое выступление во многом содержало скорее вопросы, правда, вопросы, отобранные по некоторому принципу и выстроенные в определенной логике – хотя далеко не на все из них можно получить сегодня ясные ответы. Однако вкус перемен ощутим, он как песок перед бурей на губах. За более подробными рассуждениями и частично ответами (более подробными, но все равно не полными) отсылаю к своей вышедшей недавно книге «Люди воздуха, или кто строит мир» – для чего-то же я ее писал?

И последнее. Коль скоро время беседы завершилось, хочется, напоследок рассказать что-то яркое. Поделюсь одной байкой, которую люблю и потому – увы! – рассказываю далеко не в первый раз. Кто слышал – пусть потерпит и простит. Итак, в середине девяностых годов, в Сан-Франциско, в знаменитом отеле «Фермонт» собирался Global World Forum, организация, объединяющая элиту современного мира. У этих встреч весьма жесткий регламент – пять минут на выступление, независимо от персоны. Правда, в рамках форума проходили еще и семинары. И вот об одном из таких мини-семинаров я хочу рассказать, буквально в нескольких словах (чужих).

Дискуссия происходила между Дэвидом Паккардом, одним из создателей компании Hewlett Paсkard, и Джоном Гейджем, основателем компании Sun Microsystems. Дэвид задет вопрос: «Джон, сколько человек тебе нужно для организации производства?» Джон, задумавшись секунд на 15, отвечает: «Шесть, может быть восемь». Тогда ведущий дискуссию Рустем Рой решает обострить дискуссию и спрашивает: «Джон, а сколько же людей реально работает в корпорации?» Следует мгновенный ответ, на котором я заканчиваю свое выступление: «Шестнадцать тысяч, но они, в основном, являются ресурсом для рационализации».

Благодарю за внимание.

Обсуждение

Лейбин: Первый вопрос задам я. Вопрос недоумения. Вроде понятно, что есть некий класс, так называемые «люди воздуха», который сейчас вроде должен быть правящим. У меня такой вопрос: что можно с этим утверждением делать? Какие дальше могут быть предложения с этими "людьми воздуха"? Как именно они будут править? Как они станут правящим классом? Как там быть или туда попасть? Или не надо там быть? И в каком смысле это класс? Ведь вы сами сказали, что не в том смысле, что пролетариат. У пролетариата же были идеологи, которые вроде работали головой. Но социальное движение произвели не они.

Неклесса: Видимо, история телеологична и имеет некоторый геном, иначе говоря, внутреннее целеполагание и динамическую организацию. Но, одновременно, она есть деятельное пространство – пространство свободы человека, жилище людей, т.е существ, которые обладают практически абсолютной свободой! Взлететь я, пожалуй, перед вами не смогу, но вот на многие другие вещи и я, и вы способны, мы ограничены, таким образом, своими способностями и социальными нормами.

Возможно, индусы ощущали нечто целостное, когда рисовали свою схему, некое подобие «лабиринта истории». Да, впрочем, «металлический счет» древних народов от «золотого века» к «железному» прямо говорит нам об этом. История имеет целостность, она имеет структурность, отраженную в карте сословий, точнее, в ее эстафете, в пределах и переходах, которые мы преодолеваем, называя эти трансформации революциями. История напоминает мне ген, состоящий из двух совмещенных в единую структуру спиралей: инерции исторических событий и абсолютной свободы человеческой личности.

Приход нового класса к власти в каком-то смысле неизбежен. В каком-то смысле он уже произошел, в каком-то смысле этот класс прикоснулся к рычагам власти еще в прошлом веке. Боюсь, однако, у нас не вполне совпадающие представления о природе этого класса. Это, конечно, не пролетариат. В своем докладе – лекции – беседе, называйте, как хотите, я стремился показать, что в истории не угнетенные наследуют угнетателям, но одна социальная реальность, одна социальная страта, сменяет в качестве господствующей другую.

Я пытался показать, что та номенклатура, которая пришла в к власти Советской России – это была своеобразная версия нового класса, который, как я выразился в лекции, “сломал буржуазию об колено”. Я хотел показать, что происходившее в ХХ веке в корпоративных государствах Италии, Германии и ряде других – это тоже было ломание буржуазии об колено, тоже версия специфической управленческой культуры. И, наконец, то, что происходило в ходе «революции менеджеров» и «восстания элит» – также является управленческой (т.е. имеющей непосредственное отношение к власти) революция, которая поставила собственников в крайне неудобное положение и передала карты истории в другие руки.

Борьба продолжается, она не закончилась в XX веке, конфликт идет не только между старым и новым – третьим и четвертым сословиями, классовый конфликт разгорается также внутри четвертого сословия. Но конфликт этот, частично, тот о котором Вы говорите, ибо в новой социальной среде («постиндустриальной») есть, конечно же, свои эксплуататоры и свои эксплуатируемые. Но существует также иное, «онтологическое» измерение конфликта, как существовало оно между буржуазией, шедшей на конкордат с аристократией, и, напротив, резко и драматично противящейся подобному союзу, считая его «нечестивым». Видя в исторической дали свои собственные берега и горизонты. Второе дыхание буржуазии дал Новый свет. Второе дыхание новому классу дает «воздушная Лапутания» – иное измерение, казалось бы, столь привычной реальности.

Еще раз повторю: не пролетариат был историческим оппонентом буржуазии. Скорее он был ее симбиотическим союзником, их отношения можно было утрясти в рамках одной социальной реальности. Это внутренние, по-своему семейные отношения со стрельбой и поножовщиной, такое случается. Аналогичный конфликт был и у Спартака с тем, кто владел Спартаком, и у крестьянина с феодалом. Но все это были симбиотические отношения внутри системы – восстание Спартака, вопреки утверждениям Сталина, нисколько не пошатнуло состояние Римской империи. Не исключено, что даже укрепило. Да и феодал не выкачивал последние соки из крестьянина: он охранял его поля, и когда приходили внешние силы, то надевал на себя металлические бляшки, брал в руки острый предмет и платил за «праздную» жизнь кровью. («Праздная» жизнь, в которой дети определенного сословия с малых лет ходили в тяжелых кольчугах, привыкая к бремени, быть может весьма короткой схватки.)

В древних языках, да и в русском тоже, есть разные слова для обозначения обременяющей деятельности, скажем, слова: “работать” и “трудиться”. Вот одни работали, а другие занимались ратным трудом. Было разделение функций, которое есть в каждом обществе. Есть оно и у пролетариата с буржуазией. Когда буржуазия сильнее, пролетариат работает 24 часа в сутки. Когда пролетариат сильнее, образуется социальное государство.

Однако в какой-то момент в рамках общества возникает совершенно иное контробщество. Об этом писал Огюст Кошен – его очень неправильно читают и понимают. Об этом же писал Фернан Бродель, у которого есть очень яркая цитата, я, по-моему, привожу ее в «Культуре смерти». Рассуждение о том, что выбраться из ада, в общем-то, можно, но никогда в одиночку. Должна создаться группа – и, если не слишком перегибать палку, то можно было бы определить эту метафору как «философию великолепной семерки» (вспомним тут, кстати, слова Джона Гейджа).

Итак, прежде чем на поверхность выходит социальная революция – будь это в бархатном или стальном обличье – создается контробщество, которое, упрощая реальность, можно разделить на две подгруппы и которое на практике реализует два типа отношений с обществом предыдущим. Одна заключает компромисс и создает симбиоз – в нашем случае с третьим сословием. Такой конкордат был в свое время действительно был создан и породил масштабную финансовую и информационную, «новую экономику», как своеобразную химеру, наполненную внутренними, плохо разрешимыми, если вообще разрешимыми, противоречиями. Но, одновременно, есть «авангард класса», который несет новый исторический месседж, постигая собственную миссию, имея свое видение будущего, свой исторический горизонт. Реализуя это предназначение он формирует новое общество.

Любое «новое общество» мы, конечно, знаем весьма плохо: как модель, как схему, как проект, как образ. Всякая истинная новизна к тому же неполиткорректна, поскольку переворачивает прежний порядок вещей, а вовсе не улучшает его. Она – если позволите парадокс – есть проекция из будущего, а не из прошлого. Но люди не слишком любят вскрывать по настоящему острые вопросы, а власти и того менее… К тому же – такая маленькая деталь – люди, занимающиеся интеллектуальным трудом, принадлежат к той или иной существующей корпорации, работают на эту корпорацию, преследуют цели этой корпорации, и поэтому связаны определенными обязательствами.

Вопрос из зала: Я один из постоянных участников клуба “Постмодерн и современная история» в Сахаровском центре. Мне представляется, что административные и номенклатурные структуры все-таки остаются крепостью, пусть и архаичной. Тем не менее, я исповедую идею глобальной интеллектуальной концентрации. Вытекает ли из той социо-культурной картины, которую вы нам сегодня представили, что новый интеллектуальный класс, наконец, вырвется из административно-номенклатурных пут, и приобретет самостоятельное значение, свою собственную культуру, и, может, превратится даже в принципиально новый этнос?

Неклесса: Очень уж сильное утверждение, хотя, надо сказать, встречаются время от времени определенные его обертоны, когда говорят об антропологической и симпатической принадлежности к тому или иному сословию, и, в частности, об узнавании представителями нового класса друг друга по каким-то невидимым миру признакам…

У нас перед глазами живой мир, 3 марта 2005 года. Только что прошла война в Ираке, затем мы наблюдали борьбу демократической и республиканской партий в США, как развивалась и побеждала «оранжевая» революция на Украине… Одновременно на планете происходит масса других социальных явлений. Мир, безусловно, меняется. Мы наблюдаем, как выстраивается новая социальная структура при соучастии весьма различных сил, преследующих разные цели и руководствующихся противоречивыми интересами.

Мы любим модели: очень интересно было смотреть, какие CNN рисовала кружочки, гистограммы пожертвований в избирательные фонды – кто и как финансирует ту или иную партии, какие группы: ВПК, нефтяные компании, хай-тек, финансовые магнаты. Из этого множества сведений что-то прочитывалось… но так ли творится будущее. Да, и так тоже, но это его оперативно-тактическое пространтво. Стратегия постигается иначе.

Помню фильм “Начало”, где героиня Чуриковой – Жанна д’Арк отвечает на вопрос инквизитора, который убедительно доказывает, что человек гнусен и гадок. Да, гнусен, гадок, отвечает Жанна. Но этот самый насильник в латах, в какой-то момент, когда повозка несется на ребенка, выталкивает дитя, полагая свое тело под колеса, и либо умирает –  что в те века, скорее, благо – либо становится калекой, что, наверное, было гораздо хуже.

Идеальное общество вряд ли появится на земле, поэтому новый интеллектуальный класс – это просто новый влиятельный, возможно со временем чрезвычайно влиятельный социальный фактор. Но и в «воздушной Лапутании» будут обретаться свои хищники и эксплуататоры, хотя, быть может, это будут, со временем, совсем не собственники средств производства, а владельцы или умельцы чего-то иного. Но это эмпиреи.

А пока что, я бы скромно указал на проблему охраны интеллектуальных и шире – нематериальных – прав, которая очень остро стоит сейчас, и от того или иного решения которой (не формального, хотя и формального тоже) зависит многое в будущей судьбе общества. Во всем мире творится умелое безобразие с интеллектуальными правами, но такого безобразия, как в России, возможно, нет нигде. Я еще вернусь к Вашему вопросу, но где-то ближе к концу этого вечера.

Лейбин: В каком смысле это класс? Я хочу понять, не находимся ли мы в некоторой логической ловушке? Допустим, что мы в XIX веке, или в конце XVIII, в результате наблюдения поняли, что очень большое влияние на мировую историю оказывают люди типа Руссо, а потом еще Маркс. И говорим, что они придут к власти и являются единым классом. Но это утверждение имеет налет банальности, потому что, конечно, всякие настоящие  силы во все времена имеют внутри себя каких-то управленцев или каких-то идеологов, тех кто возглавляет движение. Но из фразы управленцы есть упрвленцы еще не следует знания о социуме. Почему это один класс? Что делает их одним классом?

Можно, конечно, обсуждать постмодернизм в “оранжевой” революции, но тогда я должен понять, что мне дает это обсуждение для ее понимания? Потому что если я возьму исторический раскол в качестве рамки, то я уже начну что-то понимать. Потом я возьму рамку демократизации – буду что-то понимать. Про бандеровцев узнаю – начну что-то другое понимать. А что я пойму про Украину, пользуясь инструментом «людей воздуха»?

Неклесса: Виталий, я лучше от Руссо, чем от Украины. Если я правильно уловил логику, то вопрос в том, что именно объединяет постиндустриальный класс, утверждая его властное единство, делая из него единое влиятельное целое, в том числе и экономическое. И как это сообщество влияет на происходящие в мире события. Не в качестве отдельных гениальных личностей, а именно как сообщество? В общем, нужно прочитать еще одну лекцию, но более последовательно и с обязательной привязкой к текущей реальности.

Знание, конечно, это еще и инструмент, используемый в прикладных, в том числе и социальных целях. Новизну нам хочется применить к максимално широкому кругу проблем, ибо везде она высвечивает нечто новое. Вопрос лишь в том: новизна ли это или исусственная схема, второпях сшитая на живую нитку. Когда называются такие фигуры, как Руссо, Маркс – да, мы видим, что процесс восхождения четвертого сословия происходил одновременно с процессом восхождения третьего сословия, просто третье сословие уже пришло к власти еще до событий Великой Французской революции. Великая Французская революция как бы сертифицировала и официализировала новое положение третьего сословия, причем в символической форме. Когда шли Генеральные Штаты, то часть депутатов шагала в деревянных башмаках, подчеркивая тем самым свой статус. Там даже натуральный крестьянин был. Тем не менее, власть уже была и не у крестьян, и не у аристократии. Поэтому и собирались Генеральные штаты ибо было материальное производство, были манофактуры, были ресурсы, которыми тот класс распоряжался, а у класса прежнего ничего этого не было, кроме символики власти и некоторого ее инструментария.

Сейчас происходит нечто похожее. Материальные ресурсы сами по себе, вне сетей и систем обесцениваются. Приведу разговор с одним известным московским экономистом. Я сказал, что капитализация некоторой фирмы составляет 28 млрд. долларов. Он ответил: «Как же так? Эта компания стоит несколько сот млрд. долларов!». И был по-своему прав. Точнее, определенная правота была у нас обоих. Только я говорил о капитализации, а он говорил о стоимости основных фондов. Но кого волнуют основные фонды, если они лишены ликвидности и не поддаются залогу (либо уже заложены и не один раз)? Возможно их даже не примут в металлолом – за это придется платить отдельно. Ну а месяца через три после разговора я залез в интернет и увидел, что капитализация той фирмы составляла уже 24 млрд. долларов.

Физический активы и нематериальные ресурсы – вот поле схватки двух сил в экономике, хотя они, конечно же, будучи разумными людьми, действуют симбиотически. И тем не менее разделение нарастает. Интеллектуальный класс сейчас создает не романы и поэзию, а высокие геоэкономические технологии. Но тут я несколько упрощаю картину. Зато она становится более внятной.

Существует в экономической практике на сегодняшний день весьма экстремистская точка зрения: капитализация предприятия зависит от критической суммы контрактов с основными креативными сотрудниками. В общем, та же модель Гейджа и образ «семерых самураев». Если у корпорации есть эти критические пять-восемь сотрудников, то у нее есть будущее. Если таковых нет, то и будущее проблематично.

Но это, повторю, экстремистская форма оценки капитализации, потому что сейчас, несмотря на то, что понятие капитализации поплыло и его крайне трудно оценить, все же работают прежние схемы. Ну конечно уже не по формуле «сумма стоимости акций, котирующихся на рынке» (ибо при этом не учитывается ни блокирующий пакет, ни контрольный, ни интегральность предприятия). Арифметика сейчас не работает. Но сложности возникают и с алгеброй, к примеру, с таким устойчивым показателем, как чистый доход предприятия за вычетом разных обременений. Сейчас успешно капитализируются и продаются предприятия с нулевой и даже отрицательной доходностью. Например, в сфере СМИ. Ибо помимо финансового капитала, заметную роль приобретают другие активы, называвшиеся ранее: человеческий капитал, кадровый капитал, интеллектуальный капитал, социальный капитал… Для России это столь очевидная ситуация! Социальный капитал – это, скажем так (неизбежно упрощая ситуацию), – сумма связей, которыми обладает корпорация. Капитал символический – это тот авторитет, которым она обладает и который также выражается в нематериальных актиах: бренде, доверии клиентов, устойчивом будущем, и так далее…

Но и это только пролегомены – всего лишь подход к проблеме. По настоящему же большие деньги придумываются или крадутся: это и есть «высокие геоэкономические технологии». Для того, чтобы создать их требуется весьма непростой интеллект: все эти «новые деньги», глобальный долг, страхование национальных, региональных и планетарных рисков, деструктивная экономика и т.п.. И все это лишь реализация новых возможностей, новой энергии, нового комплекса социальных устремлений в компромиссной сфере экономики, от которой мы по привычке все оторваться не можем. А современная политика, а социальное и культурное проектирование, а цивилизационные и мировоззренческие «высотные границы»… тут я умолкаю.

Перейду лучше к байкам. Так постепенно основная прибыль начинает поступать из совершенно других источников, а это все дымящее – в Китай. Постепенно Китай начнет делать все материальное для всех. Делает Китай, а продает потребителю – не Китай. Я побывал в таких разных странах, как Киргизия и Западное побережье США. Купил дочке и там и там куклу Барби: в США она стоила 12 долларов, а в Киргизии – 1 доллар, хотя и та, и другая были Made in China и упакованы в одинаковые коробочки.

А реальный инновационный ресурс – это все-таки креативный дар, открывающий новые поля деятельности. Даже управленческое умение – уже устаревший ресурс (правда здесь открылось совершенно новое поле деятельности, связанное с действиями в условиях неопределенности или, иначе, управлением хаосом). В мире, переживающем столь могучий сдвиг, неизбежно возникает конфликт между профессионализмом и компетенцией, порождая вокруг себя необъятное море проблем. Вы хороший профессионал, но вы можете оказаться абсолютно некомпетентным в этом (пост)современном мире. «Как так, я же закончил все высшее, что можно было закончить, а Вы мне говорите, что я некомпетентен!» А руководитель отвечает: «Да, Вы очень хороший профессионал, но лучше бы Вам заняться преподаванием».

Петр Иванов: У меня несколько вопросов. Во-первых, не совсем понятно, почему именно в наше время важно выделять данный класс, неужели не существовало абсолютных аналогов в любые прошлые периоды. И второй вопрос: чем этот класс принципиально отличается от интеллигенции? Почему это важно выделять именно как класс, а не как межклассовую прослойку по Марксу?

Неклесса: Существовал действительно во все времена. Сейчас даже вышел журнал под названием «Политический класс» или «Новый политический класс». То есть всегда, конечно, власть была сопряжена с интеллектом. Вопрос лишь в формах, соподчиненностях и эффективности подобной связи. Но сам факт – это, конечно, трюизм…

Иванов: Извините, а почему именно «новый политический класс», если он существовал во все времена?

Неклесса: Это не мой термин. Говорят, у меня гротескное чувство юмора, сейчас оно, кажется, проявилось.

«Сервилизм» интеллектуала по отношению к некоторой правящей структуре существовал всегда. Сейчас, однако, наступает время, когда люди, обладающие определенным набором качеств, не сводимых к интеллекту (тут и амбициозность, и креативность, и еще ряд качеств, которые составляют некоторую интегральную целостность), перестают обслуживать иную страту. То есть обслуживание сохраняется, но оно происходит уже внутри этой новой социальной среды, вот, пожалуй, в чем уголек.

Когда-то интеллектуалы обслуживали, допустим, фараонов, или императоров. Сейчас они, с одной стороны, все чаще чувствуют интегральность собственных целей. И начинают выступать, как некая целостность, в которой, однако же, начинаются внутренние нестроения. Они обостряться, когда данный класс почувствует, наконец, себя властью. Быть может в том новом мире, где основной станет «власть без государств» (или «поверх государств»). И тогда класс видимым образом раздвоится: он создаст собственную симбиотическую структуру и будет обречен обслуживать не столько буржуазию, сколько себя (часть себя). И сражаться ему придется с какого-то момента не с буржуазией, а с самим собой (частью себя). Да и что такое была когда-то буржуазия? Совокупность жителей города, бюргеров. А третье сословия, как уже вспоминалось, включало в себя, пусть символически, даже крестьян и «козыряло» – если так можно выразиться – деревянными башмаками. Впрочем, у них, если не ошибаюсь, была особая манера носить шляпы – с опущенными полями.

Итак, с какого-то момента новый класс обречен сражаться внутри себя. В банальной форме, как конфликт между старой номенклатурной стратой и новой управленческой культурой это борьба протекает уже не один год.

Теперь о втором Вашем вопросе. Интеллигенция – российское понятие. Она выросла, как та часть общества, которая имела низкое происхождение (являясь преимущественно не дворянами, а «разночинцами», и не допускалась к верховной власти). Другими словами отдельно существовало высшее чиновничество, и где-то на социальных задворках ютилась интеллигенция. Сейчас многое забылось, например, в России в прошлом веке сильно изменилось отношение к данному слову. В советское время привыкли к слову «интеллигент» как к уважительному званию. А в предыдущий исторический период оно было не то чтобы оскорбительным, но слегка пренебрежительным. Я думаю, если бы к некоторым из признанных (сейчас) интеллигентов того времени так обратились бы, то они, возможно, немножко бы обиделись. Интеллигент – это был человек, находящийся на распутье, не нашедший настоящего пути в жизни, и потому занимающийся не вполне настоящим делом. Тут есть легкая параллель с актерским сословием, это люди, которые занимались специфическим обслуживанием и которых чиновник время от времени вызывает на ковер. В России это плавно перешло в советскую действительность, но данная реальность – это уже другая, отдельная тема.

А вот интеллектуал – это совсем иное понятие, имеющее иное происхождение. Оно не советское и не российское. Это слово имеет совершенно другой генезис. Интеллектуал происходит от того особого средневекового городского клирика, которое я уже упоминал.

Клирик-интеллектуал уже тогда составлял определенное «цеховое» сословие. Студент – было достаточно высоким званием, а обучение весьма дорогим процессом. Кроме того, студент, приходя в университет, был уже по-своему образованным человеком: например, он владел латынью (иначе бы просто не смог учиться). Это, кстати, способствовало транснационализации данного сословия – и даже само слово университет происходит от понятия «сумма землячеств», ибо все университеты были интернациональными, и везде преподавание велось на одном и том же языке.

Чему обучался человек в университете на факультете свободных искусств (т.е. не медик, не юрист, не теолог)? Всего двум вещам: тривиуму и квадриуму. Тривиум – это грамматика, диалектика (логика), риторика. Иначе говоря, искусство ведения диспута, культура мышления, политичность и политесс. Если человек умел вести диспут, он входил в определенное сословие, ибо становился своим – знал, как поддержать разговор. Помимо этого изучались еще четыре науки (квадриум): арифметика, геометрия, астрономия, музыка. Таким образом, выращивалась страта, которая занимала впоследствии управленческие, хотя далеко не всегда властные позиции.

Когда мы разбираем события и деятелей Великой Французской революции, мы видим, сколь неоднозначна была ситуация. Ну неужели действительно люди в деревянных башмаках или владельцы мануфактур проектировали Генеральные Штаты и плели политическую интригу, скажем, по обезглавливанию Людовика XVI? Не они, а судейские и журналисты. Уже тогда слой этот выступал не просто как прослойка, хотя и являлся ею на тот момент. Но у него уже проявлялась амбиция класса – в том-то и был драматизм ряда коллизий революции. Эти амбиции были смяты новым императором. Когда пришел Наполеон, он восстановил прежнюю сословную структуру общества. Но та структура общества, которая выстраивалась до Наполеона, или до Термидора, – была  по-своему футуристической. Недаром ее опыт изучался вновь и вновь при каждом очередном социальном потрясении. В том числе и те ее элементы, которые впоследствии неизменно проглядывали в антиутопиях, и которые постепенно возвращаются в наш мир… Но, наверное, достаточно о генезисе?

Что такое интеллектуал в современной корпорации? Это, к примеру, президент по вопросам стратегии, который получает максимальную зарплату, определяет предметное поле деятельности на ближайшие лет десять и от правильности решений которого в значительной мере зависит судьба корпорации. И постепенно эти люди осознают свою классовую солидарность, свою особую общность.

Если у вас есть некая немалая сумма денег, то в какой-то момент вы понимаете, что, конечно, распорядиться этой суммой вы можете, но в очень ограниченных масштабах, если не идете на стратегический союз этой новой стратой. Тут вопрос, скорее, о траектории социальной доминантности и исторической динамики. Я ведь не говорю о том, что свершилось, я говорю о том, что происходит.

Лейбин: Мы понимаем, чем ценно описание новых управленцев. А вот фраза “появился новый класс”. Не является ли она банальной? “Появился управляющий класс, который управляет”. Что могло бы сделать эту фразу не банальной? Содержание? Что делает этот класс классом? В том смысле, в котором классом является пролетариат. Почему с этим можно и нужно работать как с классом?

Неклесса: Если уж так говорить, то для меня сомнительно, являлся ли пролетариат классом... Какой же это класс? Группа людей, занимающихся физическим трудом в самых разных формах, в современном обществе составляющая явное меньшинство, а в обществе традиционном – принадлежащая в значительной мере к какому-то иному (крестьянскому) сословию. Разве революцию творили рабочие, скорее крестьяне в шинелях, городские люмпены, прочий революционный люд, профессиональные революционеры, ну и рабочие тоже, однако они не являлись ни движущей силой (революционная интеллигенция), ни большинством бунтующих масс. Но это так, к слову, я об этом не хочу ни спорить, ни говорить. Сейчас это не столь актуально, хотя и весьма спорно.

А вот что касается классового единства новой страты, у которой нет четко сформулированного названия – здесь есть, о чем говорить. У них есть свое предметное поле деятельности – постиндустриальное производство, нематериальные активы. Этого вида деятельности не было у их предшественников, поэтому они проиграли битву за будущее. Скажем, если бы во времена Великой Французской революции были постиндустриальные форматы деятельности (причем в доминирующем качестве) и соответствующие орудия производства (нередко неотчуждаемые по своему характеру), а не только газеты и системы юридических актов, то, возможно у тех людей уже в тот период было бы более стремительное будущее.

Я что хочу подчеркнуть: финансовый ресурс, который ассоциируется с буржуазией, постепенно перекочевывает из одного кармана в другой и становится, если позволите так выразиться, виртуальной величиной. Что я имею в виду? Все самые крупные экономические проекты нашего времени изменили природу денег. Появились «новые деньги». Старые были монетками, банкнотами, обеспеченными банками или государством. А посмотрите на современную американскую банкноту – она-то чем обеспечена? Ни сокровищами Форта Нокса, ни собственностью США, да и вообще это не продукт американского казначейства. Обеспечена она определенным символическим капиталом, мощью США. Это и есть постиндустриальное производство. Людей, которые создали это постиндустриальное производство вы назовете буржуазией? Ну, назовите! Но я вижу здесь сильное различие. На мой взгляд, Федеральная резервная система США – это, пожалуй, первое мощное постиндустриальное производство XX века.

Или возьмем систему глобального долга. Я мог бы подробно описать, как она создавалась, выстраивалась, как был единственный человек, который выпрыгнул из этой системы и вместе со своей семьей расписался кровью на стене, а все остальные так и живут в долговой системе, выплачивая перманентную ренту. Иначе говоря, глобальный долг превратился в рутинную систему квазирентных отношений – вот только не из земли, как в классической политэкономии – «из воздуха». Ровно так же и новые деньги приносят доход «из воздуха». Или система управления рисками (а не только их страхования), которая шаг за шагом развивается. Восемь лет назад, когда разразился восточноазиатский кризис, возникли разговоры о том, что нужно создать систему регионального страхования рисков. Представьте, о каких суммах идет речь. Все эти суммы – это что, заводики? Все это буржуазия создает? А Киотский протокол – традиционная буржуазия от него в ужасе: это уже глобальное страхование рисков. Вы, возможно, просто узко понимаете, что такое «новый интеллектуальный класс», в таком случае, это, видимо, моя вина – в России сложилось особое отношение к слову интеллектуальный. (Вспоминается в этой связи древний анекдот о «централизованном бюро по оказанию интеллектуальных услуг») Вы, возможно, восприняли интеллектуальный класс как собрание людей, которые пишут интеллектуальные эссе или творят художественные тексты.

Лейбин: Нет, я не воспринял так.

Неклесса: Новый интеллектуальный класс – это... Я, знаете ли, отвечу по-марксистски: наука, а соответственно и интеллектуалы, сейчас «являются непосредственной производительной силой». Но все-таки далеко не только наука. И не знание даже. И не всуе поминаемая креативность. А вот наука, знание и творческий прорыв в едином «пакете» – все это превратилось в некое деятельное пространство, куда переселяются люди, и где часть из них чувствует себя уютно, а для других это просто удобное комплементарное условие для жизни, либо заключения особого рода сделок. Для прочих же данное пространство может оказаться крайне неуютным, кроме того, на нем постепенно разворачивается колоссальная битва – здесь столкнулись не только две номенклатурные страты: традиционные управленцы, которые работали по административной схеме (помните – «ломали буржуазию об колено»), и новая интеллектуальная страта. И не только совокупное четвертое сословие с третьим. Здесь идет борьба за будущий проект всего человечества. И если не прозвучит чересчур уж патетично – за его судьбу.

Богословский Николай: Можно ли говорить, что новый интеллектуальный класс приходит к власти по всему миру? Или вот эта вот система «производители-управленцы-держатели капитала» просто распространяется по всей земле таким образом, что в какой-то одной стране оказываются управленцы, этот интеллектуальный класс, а в другой, как вот вы говорили о Китае, оказываются просто производители?

Неклесса: Человек – существо несовершенное, и я совершил ошибку. Виталий меня спросил перед началом лекции, нужна ли будет доска. Я ответил – нет, и сейчас об этом пожалел. Потому что вопрос «в десятку», но ответ на него требует некоторого инструментария. Дело в том, что мир на сегодняшний день не является гомогенным. Он представляет из себя выраженную гетерогенную структуру. Это очевидно. Состоит социальный космос, примерно, из шести слоев. Поэтому то, что не могу изобразить на доске, я постараюсь объяснить «на пальцах». Или, может, кто из вас был в Китае, или сталкивался иным образом с таким объектом, как китайский шар – пять шаров, один в другом. Это идеальная модель того, что я сейчас хочу вам представить.

Внешняя оболочка такого шара – транснациональный мир, о котором все чаще идет речь. Когда мы говорим о буржуазии или о феодальном мире, мы же не говорим, что феодальный мир существовал на всей планете. Да феодализма на Востоке и не было никогда. А в Новой Гвинее до сих пор живут людоеды, а кто живет в глубинах Амазонии – мы вообще не очень хорошо себе представляем... Конечно, есть некая часть совокупного человечества, которая живет в условиях современной цивилизации, кого-то мы воспринимаем как экстравагантный (пост)современный мир, а есть периферийные районы и глубокий юг – и все это мир, который построил человек на планете Земля.

Итак, первый, внешний ареал я назвал бы Новый Север – это транснациональное пространство конвергенции элит, та самая штабная экономика, где создается новая среда, которая оперирует смыслами, создает выокие геоэкономические и геополитические технологии, не производя конкретной продукции. И ее населяет новый интеллектуальный класс в конкордате с третьим сословием, но это поскольку мы переживаем транзитный момент истории.

Второе пространство (второй, внутренний шар) – назовем его Запад. Это североатлантический мир высокотехнологичного производства, мир, который создает образцы и лекала, своего рода «высокотехнологичное Версаче», распространяемые затем по миру, правда порой с некоторой задержкой, а иногда очень быстро, и другие страны ставят эти образцы на поток массового производства – причем речь идет не о низкотехнологичной продукции, хотя и о ней тоже. Это и куклы Барби, и коммуникационное оборудование. Итак, Запад создает «лекало», а производство сбрасывает в тот регион, который можно совокупно назвать Новый Восток.

Но есть в этой механике определенные исключения: это, во-первых, сама индустрия открытий со своими секретами, а во-вторых, продукция военно-технологической области, проходящая систему изощренных фильтров. С какого-то момента передовые военные технологии, возможно, перестанут распространяться по миру, они станут закрытыми технологиями, закрытыми для всего остального мира. Технологии же гражданские будут подвергаться сложной диверсификации с целью получения максимальной технологической ренты.

Следующее пространство или шар я уже назвал – промышленное производство, расположенное в зоне Большого Тихоокеанского Кольца – включающего диагональ от Индостана до Латинской Америки, а также конгломерат стран бывшей Восточной Европы.

Еще один геоэкономический регион: Юг, который производит природное сырье, причем, рента получаемая от него срезается в пространстве промышленного производства срезается «ножницами цен», но которое, в свою очередь, подпадает под пресс выплаты технологической ренты, платящей свою дань непосредственно в авуары штабной экономики.

Существуют еще два пространства: одно потенциальное, другое актуальное. Потенциальное – это хорошо организованный рынок и производство интеллектуальных ресурсов – о его неудовлетворительном состоянии я обмолвился в начале разговора. И, наконец, изнанку всей этой конструкции до последнего времени можно было называть криминальной экономикой, но на сегодняшний день, сегмент глобального рынка, оперирующий сотнями миллиардов, если не триллионами долларов, трудно было бы охарактеризовать столь односложно и однозначно.

Трансгеографические пространства съедают государства, правительства, создают свои собственные «астероидные» группы, питают совершенно новые организационные схемы, и вообще переходит некую грань, вступая в Новый мир, выходящий за рамки сегодняшнего разговора, но которую я обозначил, как одну из важных реперных точек – это новые управленческие системы, куда, в том числе, входит и такая экстравагантная система управления, которая называется «новый терроризм». Тут я бы еще раз сослался на собственную статью «Культура смерти», опубликованную в №1 журнала «ИНТЕЛРОС – Интеллектуальная Россия» за 2005 год, где этот непростой вопрос разобран гораздо глубже и подробнее.

Вопрос из зала: Представляется несколько ограниченным исторический анализ. Почему у вас история начинается с 476 года и имеет какую-то линейную направленность. Не кажется ли вам, что каждый раз, при рождении общества нового типа, возникает в переходный момент новый интеллектуальный класс, который управляет смыслами, полагает эти смыслы в основу нового типа общества, чем ставит людей, не адекватных этим новым смыслам, в неудобное положение, а себя в положение удобное. А подвопрос в том, почему ведется речь о том, что появилась некая новая система? Не является ли это просто переходным периодом, после которого все эти новые смыслу стабилизируются, «устаканятся», распространятся на всех, будут всеми усвоены, и опять наступит некая стабильность?  

Неклесса: В каком-то смысле, наверное, так и произойдет. Происходит переход, в новое качество, преодолевается постиндустриальный барьер, появляется новая форма социальной организации, которая сначала «турбулентна» и сильно дымит, потом то ли «устаканивается», то ли люди привыкают к этой новой реальности, она растекается по миру, и возникает какая-то новая глобальная конструкция. Вопрос только в том, что же это за конструкция?

Вы провели некую пограничную линию – 476-й год. Вот, был античный мир, а затем появился мир совершенно другой, который резко отличается от предыдущего (античного). Можно провести несколько таких линий: скажем, 1453 год – крушение Византии и одновременно окончание Столетней войны, или 1638-й год, конец Тридцатилетней войны, установление Вестфальской системы международных отношений….

Действительно, у человечества постоянно возникают новые социальные конструкции, у которых есть авторы, энтузиасты, строители, собственно, об этом и идет речь: о том, что происходит сейчас в мире. И я уже сказал в начале своего выступления, повторю еще раз: «не все слова одинаково полезны». Меня, простите, порой тошнит от некоторых слов. Когда я правлю свои работы, я стараюсь, например, вычеркнуть слово «новое», хотя далеко не всегда это удается. У Маркеса есть хорошая машинка: если в одном абзаце какое-то слово повторяется, она его подчеркивает, и тут же дает десять синонимов, поэтому у Маркеса такая богатая в романах лексика. Поймите меня правильно – это шутка. Так вот, приставки типа «нео», «анти», «пост», «квази», «транс» и им подобные – мы ими вынужденно пользуемся, но по нашей интеллектуальной и лексической нищете, ибо они определяют нечто, но ничего нам не говорят о его природе.

Да, действительно, регулярно обновляется организация общества. Но важен даже не сам факт этой социальной тектоники, а то, какая форма социальной организации возникает, кто ее инициирует, кто является главным субъектом перемен, где истоки этих изменений? Только не надо при этом уходить в конспирологию. Не потому что конспирология сама по себе плоха (хотя часто именно так) – нет, там есть место для интересного, но дальше вы уйдете в мифологию, а потом начнете про Красную Шапочку рассказывать. Если рациональность плоха, надо искать иную рациональность, а не уходить в иррационализм. Новая рациональность итак переполнена интеллектуальными вызовами: нелинейная логика, превосходство конкретного над общим, негативная диалектика, хаососложность, фрактали, рефлексивное управление, сетевые иерархии, социовирусные атаки и т.п.

Поэтому мне интересен тот социальный анализ, который можно верифицировать, можно наблюдать – мы и наблюдаем его в разных странах: я имею в виду становление нового класса. Да, действительно, в разных местах он происходит по-разному. В США – одним образом, в Западной Европе – другим. Но я веду речь о фундаментальном процессе, на который наслаиваются политические проекты, которые, сталкиваясь между собой, руководствуются этими и другими тенденциями наших дней в тех или иных интересах, выстраивая в итоге могучие конструкции. Я бы суммировал этот невнятный пассаж еще более невнятным образом: если вы занимаетесь, к примеру, виндсерфингом, то не сможете заняться им там, где нет прибоя. А когда идет необычно большая волна, вы используете момент, чтобы реализовать достаточно, дерзновенный, амбициозный, быстрый проход в будущее. И если вы владеете этим искусством – не один вы, а некая группа – то занимаете ячейку в этом будущем. А остальные ждут следующей волны или изобретают пароход.

Владимир Хрустов: Александр Иванович, я хочу лучше понять, кто есть объект обсуждения и изучения сегодня? Есть два разномасштабных субъекта. Первый - это та часть политического управляющего, сословия, класса, страты, которую называют меритократия. О ней вы говорили в первую очередь? Или о том, что связано с трансформацией цивилизационной, трансформацией системы культурных ценностей, которые образуют специфику постмодерна? Если мы говорим про культурную элиту этого слоя, наверное, она к меритократии не сводится. Вот для вас субъектом или объектом исследования является культурная элита постмодерна, или, собственно, меритократия, которая в этих новых условиях хочет новыми средствами осуществлять политическое руководство этим новым постмодерновым миром?

Неклесса: Большая часть споров, как мне представляется, носит «семантический» характер: отсутствует общее понимание категориального аппарата. Постмодерн – слово как раз из той категории, которую я обозначил как безразмерную. По сути это просто констатация того факта, что возникает новая социальная общность, новая социальная структура, которая идет на смену модерну. Модерн же стремительно погружается в прошлое, уходя в небытие. Возникает новая структура, которую мы называем постмодерном. Мы так ее называем, не слишком понимая, что она собой представляет, но пытаемся разобраться, хотя высказываемые мнения о природе данного эона порою прямо противоположные.

В моем выступлении пока что не было выраженной моральной подоплеки. Я различаю, скорее, инициаторов и агентов перемен. Потому что субъекты-инициаторы – они знают и планируют, а агенты – они действуют, но не всегда знают. А меритократия – в таком случае просто обобщающий ярлык. Мы ведь не говорили о той системе ценностей, которая будет господствовать в Новом мире, скорее, о природе его социальных механизмов, да и то как-то вскользь… Темы ценностей и мирополагания грядущей генерации я касался, в сущности, лишь в одной работе: «Неопознанная культура» (опубликованной также в «Новом мире» под заглавием «Трансмутация истории»), связывая эту систему с гностицизмом.

Лейбин: Я позволю себе задать последний вопрос. Я, наверное, не принадлежу к интеллектуальному классе, потому что не понял, что это за субъект такой? Почему это класс, я так и не понял. И что за смысл есть у этого определения? "Люди воздуха", вроде, управляют смыслами, а какой смысл у них самих? Что они сами собой представляют? В чем их субъектность, их цели?

И, главное, какое отношение ко всему этому имела прозвучавшая в начале лекции критика одного из наших прошлых лекторов?

Неклесса: Что касается первой части вопроса, то за совершенной скудостью регламента я отвечу любимой фразой братьев Стругацких – «это уже совсем другая история». А поскольку полемичное слово в начале выступления, действительно, было произнесено, то скажу следующее: я, конечно же, хотел обозначить актуальность темы, о которой собирался говорить. Одновременно мне было важно отметить ту остроту конфликта, который происходит не просто между держателями ресурсов, но и внутри различных страт в столкновениях старого и нового класса. Но, прежде всего, мне, конечно, хотелось показать процесс вечного борения человечества, его полемики и схватки с собою, с собственным естеством, продемонстрировать истоки перманентной революции, вечного обновления в условиях которого, в сущности, и живет человечество, колеблемое собственными страстями между добром и злом.

Поймите меня правильно, истинная глобальная революция не есть что-то, что происходит «везде и нигде», а то, что творится каждодневно и глубоко лично, персонально.

Зайдите, кстати, и на наш сайт – www.intelros.ru, там люди сейчас играют в российскую национальную игру, которая банально так называется «Бархатный пасьянс»: выбирая и раскладывая нечто из чего-то. Есть там «масти» «Путин и его команда», «Преемники гнезда», «Разноцветная оппозиция», «Другая власть». Какое отношение ко всему этому имеет обозначенная выше критика? Цинизм порой хуже самого преступленья. Нельзя политическую силу или тем более население страны понимать и воспринимать как детский сад, а оппозицию как инкубатор идей и кадров для власть предержащих. Сколь наивно это не прозвучит, но базовые человеческие ценности: справедливость, добро, честь, сострадание есть эманации могучего существа, которое рано ли, поздно, но выходит на историческую арену и порой сурово расправляется с предыдущей культурой и властной генерацией.

В Декларации независимости США записаны удивительные слова совсем не о лимите на революции, но напротив – не только о праве, но и об обязанности граждан при определенных условиях на таковую. Не примите мои слова за призыв к оной, но задумайтесь о фундаментальных основаниях и внутренних обоснованиях этого права. И вспомните о тех людях, которые создавали историю, вполне осознавая свою ответственность за нее.

Еще раз благодарю за внимание.

Обсудите в соцсетях

Система Orphus
Подпишитесь
чтобы вовремя узнавать о новых спектаклях, публичных лекциях и других мероприятиях!
3D Apple Facebook Google GPS IBM iPhone PRO SCIENCE видео ProScience Театр Wi-Fi альтернативная энергетика «Ангара» античность археология архитектура астероиды астрофизика Байконур бактерии библиотека онлайн библиотеки биология биомедицина биомеханика бионика биоразнообразие биотехнологии блогосфера бозон Хиггса визуальная антропология вирусы Вольное историческое общество Вселенная вулканология Выбор редакции гаджеты генетика география геология глобальное потепление грибы грипп демография дети динозавры ДНК Древний Египет естественные и точные науки животные жизнь вне Земли Западная Африка защита диссертаций землетрясение зоопарк Иерусалим изобретения иммунология инновации интернет инфекции информационные технологии искусственный интеллект ислам историческая политика история история искусства история России история цивилизаций История человека. История институтов исчезающие языки карикатура католицизм квантовая физика квантовые технологии КГИ киты климатология комета кометы компаративистика компьютерная безопасность компьютерные технологии коронавирус космос криминалистика культура культурная антропология лазер Латинская Америка лженаука лингвистика Луна мамонты Марс математика материаловедение МГУ медицина междисциплинарные исследования местное самоуправление метеориты микробиология Минобрнауки мифология млекопитающие мобильные приложения мозг Монголия музеи НАСА насекомые неандертальцы нейробиология неолит Нобелевская премия НПО им.Лавочкина обезьяны обучение общество О.Г.И. открытия палеолит палеонтология память педагогика планетология погода подготовка космонавтов популяризация науки право преподавание истории происхождение человека Протон-М психология психофизиология птицы ракета растения РБК РВК регионоведение религиоведение рептилии РКК «Энергия» робототехника Роскосмос Роспатент русский язык рыбы Сингапур смертность Солнце сон социология спутники старообрядцы стартапы статистика технологии тигры торнадо транспорт ураган урбанистика фармакология Фестиваль публичных лекций физика физиология физическая антропология фольклор химия христианство Центр им.Хруничева школа эволюция эволюция человека экология эпидемии этнические конфликты этология ядерная физика язык

Редакция

Электронная почта: politru.edit1@gmail.com
Адрес: 129343, Москва, проезд Серебрякова, д.2, корп.1, 9 этаж.
Телефоны: +7 495 980 1893, +7 495 980 1894.
Стоимость услуг Полит.ру
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003г. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2014.